Кто согреши, сей ли, или родителя его, яко слепродися? (Ин. 9, 2).

С таким вопросом обратились к Иисусу Христу ученики, встретив на иерусалимской улице слепорожденного.

Вопрос кажется не согласен со здравым смыслом. Как бы это человек мог согрешить до рождения своего? Чтобы понять смысл этого вопроса, надо знать, что у многих языческих народов древности было верование, что души существовали прежде своего земного существования и за грехи посылаются в тела человеческие; а индусы думали даже, что души переселяются из одних тел в другие, смотря по делам своим: за добрые дела в тела высших сословий, а за злые — в тела низших сословий и даже в тела животных, и животных самых презренных. Это заблуждение проникло даже в иудейский народ, и во дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа его разделяли и ученики Иисуса Христа, взятые из массы простого народа. Поэтому при виде слепорожденного они могли подумать, что несчастный родился слепым или за свои грехи, совершенные прежде в другом теле, или за грехи родителей. Однако как ни грубо было это заблуждение, несомненно, что болезни и все страдания человеческие суть плод греха. Оброцы греха смерть (Рим. 6, 12) — смерть со всей ужасной свитой своей: болезнями и всеми страданиями. Бог смерти не сотвори (Прем. 1, 13).

Бог сотворил человека не для страданий и смерти, а для вечной блаженной жизни.

Виновник страданий и смерти рода человеческого — наш несчастный прародитель. Единем человеком грех в мир вниде и грехом смерть, и тако смерть во вся человеки вниде (через одного), в немже еси согрешиша (Рим. 5, 12). Страдания, болезни и смерть суть наказание греха, и наказание не извне насылаемое карающим правосудием Божиим, а само собою вытекающее из греха, как его неизбежное последствие, горький плод.

  • Грех есть нарушение мирового порядка;
  • нарушение порядка вносит в мир расстройство;
  • расстройство есть страдание.

Вот роковая цепь, первое звено которой есть грех, а последние звенья — страдания и смерть. Если бы прародитель наш не согрешил, то его потомство без всякой своей заслуги, по естественной связи с прародителем наследовало бы от него блаженство и бессмертие.

По той же естественной связи с ним потомки наследовали от него заразу, как отпрыски от зараженного корня. Но расстройство порядка, страдание и разрушение, постигшие человека, не остановились и не могли остановиться на нем, а отразились и на покоренной его власти твари. Вот что значит проклятие, изреченное правосудным Богом падшему человеку: Проклята земля в делех твоих (Быт. 3, 17). Тварь подчинилась суете не за свою вину, а за повинувшаго ее человека, и теперь совоздыхает вместе с своим повелителем человеком (см. Рим. 8, 20 и 22). А опыт вполне подтверждает эту истину. По окружающей природе часто можно угадать, каковы люди, живущие среди этой природы:

  • люди хороши — природа цветет;
  • дурны люди — природа представляет печальную картину разрушения и запустения.

Так действует правосудие Божие: оно собственно не наказывает виновных, а предоставляет им самим наказывать себя; оно не насылает страдания, а только допускает их.

Но, братие, мы недостойны были бы носить имя христиан, если бы видели в страданиях и смерти только роковой закон и грозный лик правосудия Божия; нет!!!, сквозь суровые черты правосудия мы не можем не усмотреть в страданиях человеческих и светлый лик милосердия Божия.

Скажите, какой больной смотрит как на врага на врача, приближающегося к нему с горьким лекарством или даже с ножом, чтобы сделать какую-ни-будь болезненную операцию? Не видит ли, напротив, в нем светлого Ангела, несущего ему исцеление и жизнь? Так, братие, мы все больны, больны грехом, и страдания суть не только неизбежное следствие и наказание греха, но и спасительное врачевство против него.

Посмотрите на человека, который никогда не испытывал никакого горя, всегда пользовался богатством, почетом, утопал в удовольствиях и привык смотреть на всю эту блестящую обстановку как на нечто им заслуженное, как на неотъемлемую свою принадлежность:

он не может и представить себя без нее; любуясь своей вычищенной, изящной фигурой, он, конечно, повторяет вслед за другими, что он человек, но в глубине души он убежден, что он существо особенное, высшее, а те несчастные, что пресмыкаются в лохмотьях, в грязи… да разве они люди? Нет, это твари, не стоящие имени человека.

Он и они — какое нелепое сравнение!

Он благоденствует — они страдают. Ну что же? Это естественно, это так и быть должно и иначе и быть не может, ведь он для того и создан, чтобы наслаждаться жизнью, а те твари только для того и существуют, чтобы служить для его наслаждения; да и притом, что такое за страдание? Это, должно быть, что-ни-будь вроде расстройства желудка или что-ни-будь в этом роде, что нередко и ему приходится испытывать. Вот почему он, как евангельский богач, одевавшийся в порфиру и виссон, веселяся по вся дни светло (Лк. 16, 19), никогда не бросит взора сострадания на бедного Лазаря, валяющегося в язвах у ворот его палат. Привыкший к рабской покорности подвластных и раболепству низших, он смотрит на человека, который держит себя независимо, без раболепства, как на наглеца, выходит из себя от малейшего противоречия и готов мстить до гроба за горькое слово правды. Эта гордость и эта самоуверенность делают его неблагодарным, неуважительным, потому что если ему служат и оказывают услуги, то этим только исполняют долг свой: за что же он будет благодарить? Довольно, если он заплатит за это благосклонной улыбкой. Да и какой же благодарности ждать от него людям, когда он не думает и о Небесном Подателе всякого блага, о Нем бо живем и движемся и есмы (Деян. 17, 28)? Уты, утолсте, и расшире: и остави Бога сотворшаго его (Втор. 32, 15). Но вот вдруг рука Божия отяготела над ним, и он внезапно упал с высоты величия: сначала он бушует как дикий конь, на которого надели узду, клянет небо и землю, но мало-помалу он стихает. Видя себя в лохмотьях и грязи, лишенным всей блестящей обстановки, он начинает понимать, что он и нищ, и слеп, и беден, — одним словом, жалкое, ничтожное существо. Он смиряется, он устремляет взор на небо, на которое прежде никогда не смотрел. Испытав страдание, он начинает понимать страдания других. Оттого несчастные скорее всего находят сострадание и помощь у таких же страдальцев.

Таким образом, как видите, страдание очищает, исправляет, обновляет человека. Елико внешний наш человек тлеет, толико внутренний обновляется по вся дни (2 Кор. 4, 16).

Потеря зрения одна из самых горестных потерь.

Горестна она не по телесным страданиям — страданий телесных здесь нет, — но горестна именно как лишение; это страдание чисто душевное. Слепец не видит красот природы, не видит лиц милых людей; для него существуют только звуки да грубые осязаемые свойства предметов; он окружен непрерывной ночью. Он беспомощнее ребенка; нет ничего горестнее, как видеть взрослого, полного сил и здоровья слепца; дитя ведет его, дитя ухаживает за ним, как за ребенком; дитя может обидеть его, и он не может защититься. Чувствуя потребность деятельности и труда, он должен проводить жизнь или в томительном бездействии, или в ограниченной деятельности.

Что же касается до слепорожденного, то этот не только не видит света и красоты природы, но и никогда не видал их; для него это — слова, не имеющие смысла; безрассветная ночь встретила его рождение, безрассветная ночь и проводит его в могилу. Но насколько это лишение горестно, настолько оно благотворно для души.

Закрывая очи телесные, слепота открывает внутренние, духовные.

  •  Преходит образ мира сего (1 Кор. 7, 31). Если не он оставляет нас, то мы неизбежно рано или поздно оставим его;
  • богатство, слава — все исчезнет, как сон. Суета суетствий, всяческая суета (Еккл. 1, 1).
  • Слепец больше, чем зрячие, застрахован от обольщений этой суеты. Не видя предметов, он привык оценивать вещи не по видимости, а по их внутреннему смыслу. Оттого замечено, что слепцы вообще разумнее, трезвее смотрят на жизнь.

Так Врач Небесный разнообразными страданиями, как горькими лекарствами, врачует наши болезни душевные.

Душеполезные чтения, 1885