Святоотеческие утешения образцы страданий и терпения

Святоотеческие утешения образцы страданий и терпения, избранные из творений святителя Иоанна Златоуста.

Мы желаем ввести великого борца терпения, отличавшегося в каждом из двух направлений (т. е. со стороны добродетелей и со стороны страданий), адаманта, скалу, хотя бывшего в стране Авситидийской, но осветившего всю вселенную превосходством — избытком своей собственной добродетели, — и хотим сказать как об его добродетелях, так и страданиях, чтобы ты знала, откуда — с какой стороны он сильнее просиял. Итак, какие его добродетели? И вне, — говорит он, — не водворяшеся странник, дверь же моя всякому приходящему отверста бе [1] (Иов. 31, 32). Почти всеми своими благами он владел для нуждающихся, а не для себя. Ибо, говорит, око бех слепым, нога же хромым [2]: аз бых отец немощным, распрю же, еяже не ведях, изследих: сотрох же [3] членовныя неправедных, от среды же [4] зубов их грабление изъях (Иов. 29, 15-17). Немощнии же, аще когда чесого требоваху, не не получиша (Иов. 31, 16).Аще же и оставих маломощнаго изыти из дверий мои [5] тщим недром. Заметила ты различные виды человеколюбия, разнообразные пристани милостыни и его — помогающего нуждающимся всяким способом? Заметила его (поддерживающего бедных), облегчающего бедность (поправляющего дела),покровительствующего вдове, защищающего обижаемых, страшного для поносящих — для оскорбляющих? Ибо он показывал усердие не до такой только степени, что был вблизи оскорбляемых — был готов оказать им помощь и был их союзником — нес эту помощь (это свойственно многим), но и до приведения дела к концу и с большим рвением — силою. Ибо сотрох членовные неправедных, говорит он, противопоставляя сварливости тех свою собственную предусмотрительность. Он противопоставил свою заботливость не только злобе — оскорблениям людей, но даже и козням природы, исправляя ее погрешности избытком собственной его помощи. Ибо, так как он не мог возвратить им членов, слепым — глаз, хромым — ног, был для них вместо членов, и люди с поврежденными глазами — слепые, и с поврежденными голенями — хромые, одни через него видели, другие через него ходили. Что могло бы быть равным этому его человеколюбию? Ты знаешь и остальные его добродетели (о которых особо говорить не буду), чтобы, перечисляя все, я не сделал длинною речи, гуманность — справедливость (судящую по совести, а не по букве закона), кротость — ласковость, благоразумие, величайшую точность — основательность, как он, будучи суровым — жестоким для поступающих несправедливо, был ласков и кроток и слаще самого меда как для всех остальных, так и для принадлежащих ему слуг, которые, показывая великое доказательство любви, какою они его любили, говорили: кто дал бы нам от плотей его насытитися (Иов. 31,31)? Если же он был до такой степени вожделенным и для слуг, так любезен — приятен им, в отношении к которым часто необходимо быть и страшным (суровым), то гораздо более он был
вожделенным для всех остальных людей.

Итак, собравши это и большее это-го, иди сюда вместе со мною к перечислению его страданий — несчастий, и, сравнивши, посмотрим, когда он был более славным — более сияющим: тогда ли, когда он проявлял те добродетели, или когда терпел скорбное — мучительное, влагавшее в него большое уныние? Итак, когда Иов был более славным? Тогда ли, когда он открывал свой дом всем приходящим, или когда он, после того как дом обрушился, не произнес ни одного горького — резкого слова, но прославил Бога? Однако, одно было добродетель, а другое — страдание. Когда он был более сияющим — более знаменитым, скажи мне, тогда ли, когда он приносил жертвы за детей и сближал их между собою в целях единомыслия, или когда
он, после того как эти были засыпаны (обломками обрушившегося дома) и окончили жизнь самым горьким видом смерти, перенес этот случай с большою мудростью? Когда он лучше заблистал — тогда ли, когда от стрижки (несметного множества) овец его нагревались — накалялись плечи даже обнаженных (слуг его) (см. Иов. 31, 20),
или когда, услышавши, что огонь упал с неба и истребил стадо вместе с пастухами,
он этим не был смущен, не был приведен в замешательство, но кротко перенес несчастье?
Когда он был более великим — тогда ли, когда пользовался здоровьем тела для защиты
обижаемых, сокрушая челюсти неправедных, исторгая из средины зубов их похищенное
ими, будучи пристанищем для притесненных, или когда он видел тело свое, этот
панцирь — защиту для обижаемых, съедаемым червями и, сидя на навозной куче (на
гноищи
— Иов. 2, 8) и сам взяв глиняныйчерепок, скоблил этим его?
Ибо обливаю грудие земли гной стружа (Иов. 7, 5), говорит
он. Хотя то все были добродетели, а это все — страдания, но, однако, эти показали
его более блестящим, чем те. Ибо это было в особенности весьма горькою частью
состязания и требовавшею для себя очень великого мужества, очень энергичной души,
очень возвышенного разума и обладания очень большою любовью к Богу. Поэтому,
когда были только те, т. е. добродетели, диавол, хотя и бесстыдно и вполне по-разбойничьи
— вполне бесчестно, но, однако, возражал: еда туне Иов чтит Господа?
[6] (Иов. 1, 10).
А когда и эти, т. е. несчастия, приключились, то диавол, закрывши свое лицо (от стыда), удалился, обратившись в бегство и не имея возможности прикрыться, по крайней мере, и тенью какого-либо бесстыдного противоречия. Ибо это — вершина
венца, это — высшая степень добродетели, это ясное доказательство мужества, это тщательнейшее напряжение мудрости. И сам этот блаженный Иов, объясняя, насколько властная сила уныния тягостнее смерти, называет последнюю покоем — отдохновением.
Смерть мужу, говорит он, покой (Иов.
3, 23), и просит ее себе в качестве милости, чтобы только освободиться от того,
т. е. уныния, говоря: аще бо дал бы, да[7]приидет
прошение мое, и надежду мою дал бы Господь
[8].
Начен Господь да уязвляет мя, до конца же[9]да
не убиет мя
. Буди же ми град гроб, на егоже стенах скаках в
нем
(Иов. 6, 8-10). До такой степени уныние тяжелее всего; а чем оно тяжелее, тем
и большими оно сопровождается воздаяниями.

А чтобы ты узнала и с другой стороны, сколь велика выгода от страданий, даже если бы кто-либо пострадал и не из-за Бога (и никто да не считает этого, т. е. моей речи в этом месте, преувеличением), а все-таки страдал бы и переносил бы благородно и кротко, за все прославляя Бога, — обрати внимание на то, что сам он не знал, что терпел это из-за Бога, однако за это награждался венцом, так как и не зная причины несчастий переносил их мужественно. И тот Лазарь, подвергшись естественной болезни (это, конечно, ему случилось претерпеть не из-за Бога), так как всецело ее претерпел, показал стойкость и мужественно перенес отсутствие тех, кто прислуживал бы ему, — уныние, производимое язвами, голодом, презрением со стороны богатого и жестокостью, — ты знаешь, сколь великие он получил венцы. Однако мы не находим сказать ничего об его добродетели, так как он не проявил сожаления к бедным, не помогал обижаемым, не сделал чего-либо в подобном роде хорошего, а только об его возлежании при воротах богатого, болезни, языках собак (лизавших его раны), презрении к нему, шедшем со стороны богатого, что все относится к испытанию несчастий. Но, хотя он и не совершил чего-либо благородного — превосходного, так как только благородно переносил вытекавшее из его положения уныние, однако он получил тот же самый удел, как и патриарх, совершивший столь много дел добродетели. После этого я желаю сказать и о другом, что хотя и кажется странным, однако истинно, именно: даже если кто-либо совершит весьма хорошее и благородное дело, но без труда, опасности и страданий, тот не получает какой-либо большой награды, ибо кийждо же свою мзду приимет по своему труду (1 Кор. 3, 8): не сообразно с величиною добродетельного поступка, а соответственно тяжести претерпенного им. Поэтому и святой Павел, хвалясь, хвалится не только своим добродетельным поступанием и совершением чего-либо благородного — прекрасного, но и перенесением несчастий. Ибо, произнесши слова: служителие ли Христовы суть, не в мудрости глаголю, паче аз (2 Кор. 11, 23) и стараясь путем сравнения показать свое превосходство над ними, он, однако, не сказал: столь многим и столь многим я проповедовал (слово Божие), но, пропустив, что добродетельного он совершил, он исчисляет то, что он потерпел несчастного, так говоря: в трудех множаев, в ранах преболе, в темницах излиха, в смертех многащи. От иудей пятъкраты четыредесятъ разве единыя приях. Трищи палицами биен бых, единою каменъми наметан бых, трикраты корабль опровержеся со мною, нощь и день во глубине сотворих. В путных шествиих множицею: беды в реках, беды от разбойник, беды от сродник, беды от язык, беды во градех[10], беды в пустыни, беды в мори, беды во лжебратии. В труде и подвизе, во бдениих множицею, во алчбе и жажди… и наготе. Кроме внешних, нападение [11] еже по вся дни (2 Кор. 11, 23-28).

Заметила цепь страданий и поводы к хвальбе? Затем он присоединяет к этим и то, что он прекрасно совершил, но и в этом случае опять большее превосходство принадлежит страданию, а не прекрасно совершенным делам; потому что, сказавши: нападение (на меня), еже по вся дни, т. е. говоря о непрерывных заключениях в тюрьму, беспокойствах — смятениях, опасностях — несчастиях (ибо это и значит выражение «нападение на меня»), он присоединил: попечение всех церквей (2 Кор. 11, 28). Не сказал: исправление — улучшение, но попечение, что более относилось к страданию, чем делам, совершенным вследствие добродетели. Одинаково и то, что следует непосредственно за этим: кто изнемогает, говорит он, и не изнемогаю! . Не сказал: «исправляю и врачую», но: изнемогаю, и опять: кто соблазняется и аз не разжизаюся?. Не сказал: «я освободил от соблазна», но: «я сделался участником в унынии». Потом, показывая, что все это в особенности сопровождается вознаграждениями, присоединил: аще хвалитися подобает, о немощи моей похвалюся. И опять присоединяет другое таковое же: бегство через окно, с помощью корзины, по стене (через стену), а это также относилось к испытанию им несчастий. Посему, если страдания влекут великие вознаграждения, а уныние — тягостнее и мучительнее, горестнее всяких страданий, то поразмысли — сколь велики воздаяния. Я не перестану постоянно (напевать тебе эту песнь) говорить тебе это настойчиво, чтобы теперь исполнить то, что я пообещал в начале, именно — чтобы из самого уныния (ткать) заимствовать размышления, которые рождали бы тебе утешение — облегчение уныния.

А чтобы ты и с другой стороны поняла, насколько прекрасно делать что-либо со страданиями и насколько далеко от этого исполнять то же самое без труда (и, следовательно, без страданий), прими к сведению следующее: тот Навуходоносор, царь вавилонский, владевший царскими скипетрами и диадемами, некогда возвестил (счастливо устроил) слово благовестия. Ибо после события в печи и того (необыкновенного дела) чуда он принял на себя дело проповеди ко вселенной не только языком, но и письмами, и во все стороны земли писал так:

Навуходоносор царь всем людям, племенем и языком сущим [12] во всей земли, мир вам да умножится. Знамения и чудеса, яже сотвори со мною Бог Вышний, угодно быстъ предо мною возвестити вам, коль великая и крепкая: Царство Его Царство вечное, и власть Его в роды и роды[13](Дан. 3, 98-100). И сделал постановление, чтобы всякий народ, племя, язык (в смысле совокупности множества людей, говорящих на известном языке), если скажет даже слово против Бога Седраха Мисаха и Авденаго, — погиб, и чтобы дом сказавшего был предан разграблению. И присоединяет: понеже несть Бога другаго, иже возможет избавити сице. Заметила угрозу в письмах? Заметила внушаемый ими страх? Заметила наставление? Заметила высокого вестника и письма, рассеянные повсюду во вселенной? Итак, что же, скажи мне? Получит ли он награду одну и ту же с апостолами, после того как таким образом возвестил о силе Бога после того как проявил столь великое усердие — рвение всюду возвестить слово? Не получит даже и самой незначительной части ее, но меньшую последней в бесконечной степени. Однако он совершил дело то же самое, что и они. Но так как здесь нет сопряженного с благовестием труда и страданий, то поэтому воздаяние уменьшается. Ибо этот делал то с властью и (с безопасностью) без опасения; те же — встречая препятствия, гонимые, получая удары — мучимые, бичуемые, бедствуя, низвергаемые в море, изнуряемые голодом, ежедневно умирая, удручаемые мучением их души, болея с каждым из больных, воспламеняясь (разжигаясь) с каждым из соблазняющихся; и за эти труды, и в особенности за уныние, были им назначены очень большие вознаграждения. Ибо кийждо свою мзду приимет, — говорит святой Павел, — по своему труду (1 Кор. 3, 8), ведь я не перестану постоянно (приговаривать) повторять этого. Поэтому именно человеколюбивый Бог, когда святой Павел часто просил освободить его от страданий, и уныния, и скорби, и опасностей, не согласился с ним — не услышал его молитвы. О сем трикраты Господа молих (2 Кор. 12, 8), говорит этот апостол, и не имел успеха в просьбе [15]. Ибо за что он намеревался получить величайшие награды? За то, что без труда — спокойно возвещал (слово Божие), нежась и проводя жизнь в радости-веселье? За то, что раскрывал рот и, сидя дома, приводил в движение язык? Но это было бы легко и первому встречному, и очень ленивому-малодушному, и ведущему жизнь изнеженную и распущенную. А теперь (живущий с большой надежностью) вполне несомненно получит воздаяние и венцы за раны, за разные виды смерти, за бегство по земле и по морю, за самое уныние, за слезы, за скорби — страдания (ибо три лета, говорит святой Павел, нощь и день не престаях уча со слезами единаго когождо вас (Деян. 20, 31).

Итак, размышляя и обдумывая, сколь велика польза от скорбной и полной труда жизни, радуйся и веселись, так как ты с первого своего возраста шла по пути прибыльному и полному бесчисленных венцов и среди беспрерывных и сильных страданий. И в самом деле, болезнь тела — и разнообразная, и всяческая, более тяжелая, чем бесчисленные виды смерти, не переставала тебя постоянно осаждать; и множество ругательств и оскорблений, и ябеды — клевета не переставали устремляться против тебя; а сильные и непрерывные приступы уныния и источники слез постоянно обеспокоивали тебя. Каждое же из этого само по себе было в состоянии принести большую пользу тем, кто перенес — вытерпел его. Ибо и Лазарь из-за одной только болезни получил участие в уделе, тождественном с уделом патриарха; и бранные слова — злословие фарисея принесло мытарю оправдание, которое превосходило оправдание фарисея; наконец, глава апостолов (с помощью слез) слезами (исправил) излечил язву того тяжелого греха. Итак, когда каждое из сказанного выше и взятое только в отдельности какое-либо из этих страданий кажется достаточным для принесения страдальцу большой пользы, то поразмысли, сколь великие ты сама получишь вознаграждения, претерпевши все вместе страдания с большим превосходством и притом перенося их постоянно. Ибо ничто не делает так блистающими — славными и достойными соревнования — удивления, и ничто так не преисполняет бесчисленных благ, как множество искушений-испытаний, и опасности, и труды, и проявления уныния, и если кто постоянно служит предметом злоумышления даже и со стороны тех, от кого никоим образом не следовало бы этого ожидать, — и, наконец, кроткое перенесение всего этого; так как и сына Иакова (Иосифа) ничто не сделало так блаженным и славным — знаменитым, как та тогдашняя клевета и темница, и узы, и происходившее отсюда бедствие — несчастие. Ибо хотя велика была и его добродетель целомудрия, когда он одержал верх над египетскою распущенностью и оттолкнул от себя ту жалкую женщину, призывавшую его к беззаконному сожительству; но не так было велико это, как страдания. Ибо что похвального, скажи мне, не совершить прелюбодеяния, и не подкопать основ чужого брака, и не осквернить брачного ложа, ни с какой стороны ему не принадлежащего, и не причинить обиды своему благодетелю, и не покрыть позором дома своего начальника? Но сделавшее его великим в особенности есть то: опасность, злоумышление на него, бешенство, неистовство плененной страстью женщины, причиненное ему насилие, неизбежная тюрьма спальни, приготовленная ему прелюбодейкою, сети, которые она отовсюду (распустила) расставила, обвинение, клевета, темница, узы, отведение его в крепость как осужденного и подлежавшего ответственности, когда он не получил ничего из справедливого после столь великого подвига, за который должно было бы его увенчать, и заключение его вместе с согрешившими самым тяжким образом, грязь — нечистота, железа (железное орудие), бедствие тюрьмы. Я вижу, что он тогда сиял больше, чем когда, сидя на египетском престоле, раздавал нуждающимся хлеб, уничтожал голод и делался общею пристанью для всех. Тогда я вижу его сияющим, когда его обнимали цепи на ногах и железа на руках, чем когда в блестящих одеждах он был облечен столь великим могуществом. Ибо одно время было временем труда и большой (торговли) выгоды, — я говорю о времени темницы; другое же — роскоши и отдохновения от напряжений, чести (имевшее) доставлявшее большое удовольствие, но не большую прибыль. Поэтому я до такой степени и не прославляю его, когда он был почитаем отцом, как прославляю, когда ему завидовали братья и когда он имел врагов в лице живших с ним вместе. И в самом деле, с первого его возраста была возбуждаема против него тягостная война из отцовского же дома, когда враждовавшие хотя и не могли ни в чем его обвинять, но томились — чахли и были разрываемы скорбью по той причине, что он пользовался большим (чем они) расположением — благосклонностью со стороны отца, хотя законодатель Моисей сказал, что эта сила любви свое начало вела не из добродетели сына, но от времени его рождения, так как он был рожден после остальных детей и в глубокой старости отца (а таковые дети, потому что они рождаются сверх ожидания, вожделенны), поэтому и был любим. Иаков же любляше Иосифа, говорил он, яко сын в старости ему бысть [16](Быт. 37, 3).

Это же законодатель написал, — как я, по крайней мере, думаю, — излагая не то, что было, но указывая лишь предлог и отговорку отца. Ибо после того, как отец стал замечать, что мальчику завидуют, он, желая ослабить эту страсть братьев последнего, выдумал причину любви, которая не рождала большой к нему зависти. Ведь что не это было причиною сильной любви, но процветающая добродетель души, более зрелая, чем возраст, ясно из отношения Иакова к Вениамину. Ибо если бы тот был любим по этой причине, то гораздо более должно было бы быть любимым тому, кто был моложе его. Ведь он был рожден после Иосифа, и скорее этот был для него сыном старости. Но, что я и сказал, это был вымысел отца, желавшего окончить братскую войну; однако и таким образом он не был в состоянии достигнуть цели, напротив, зажигалось еще более сильное пламя. И так как до того времени они ничего другого не были в силах сделать, то наносили ему гнусное бесчестие, взводили постыдное обвинение — таким образом братья предупредили варварскую женщину (жену Потифара) и явились гораздо худшими, чем она. Ибо она была дурною и бесчестною в отношении к чужому, они же в отношении к брату. И здесь они не остановились в проявлении своей порочности, но (после прежнего вступали постоянно еще в новую борьбу) к прежнему постоянно присоединяли еще что-либо и, взявши одного в пустыне, хотели убить, затем продали, сделали рабом вместо свободного, и притом продали в величайшее — самое горькое рабство. Ибо они выдали брата не каким-либо единоплеменникам, но варварам, говорившим другим языком и уходившим в варварскую страну; Бог же, намереваясь сделать его более славным, выносил, когда это происходило, и проявил долготерпение, когда одни опасности сменяли другие (опасности). Ибо после зависти и постыдной клеветы они предали его убиению (которое едва не осуществилось) и потом рабству, более тяжелому, чем убиение. Ты у меня не пробеги с небрежностью мимо того, что мною сказано; но поразмысли, каково было, чтобы благородный мальчик, воспитанный в отцовском доме со всякою свободою, со столь великою любовью отца, вдруг был продан братьями, которые ни в чем не могли его обвинить, и выдан варварам иноязычным и (в жертву необычайных, неестественных нравов) свирепым, которые сами скорее были зверями, чем людьми; и чтобы сделался изгнанным из отечества и переселенцем, и рабом, и чужеземцем вместо свободного и гражданина, и чтобы насладившийся столь великим счастьем впал в самое крайнее бедствие рабства, к которому он (со всяким избытком) совершенно не привык, и чтобы он получил самых жестоких господ и был (перенесен) отведен в чужую и варварскую землю. Но и здесь несчастия не остановились — не наступил им конец, напротив, опять одни злоумышления сменили другие (злоумышления) после тех сновидений — удивительных и предвозвещавших поклонение ему братьев. Ибо эти купцы, взявши его, не удержали у себя, но опять продали его другим — худшим варварам. Ты знаешь, каково это в отношении к несчастию: выменивать одних такого рода господ на таковых других. Ведь это делает рабство более тяжелым, когда приобретающие опять суть чужеземцы и притом более суровы, чем владельцы прежние. И он оказывается в Египте, том Египте, который тогда вел войну с Богом и неистовствовал, откуда брали начало бесстыдные уста, откуда — злословящие (богохульные) языки. И он оказывается у египтян, и один только из которых был в состоянии сделать великого Моисея беглецом и изгнанником. И после того как он (Иосиф) там немного (перевел дыхание) успокоился, когда человеколюбивый Бог, устраивающий дела несогласно с мнениями людей, сделал дикого зверя, купившего его, овцой, тотчас опять начали приготовляться для него места сражения и ристалище, и борьба, и состязания, и труды (с потом), более сильные, чем прежние. Ибо госпожа, увидевши его беззаконными глазами и покоренная красотой его лица и совсем плененная страстью, вследствие этого необузданного любовного влечения к нему сделалась львицею вместо женщины. И опять живущий вместе с Иосифом был врагом, предлог к этому имея противоположный предлогу прежних его врагов: ибо те из ненависти выгнали его из дома (продали в рабство), эта же — любя и сжигаемая страстью к юноше; и произошла двойная, лучше же тройная и многообразная война. Ибо, так как он перепрыгнул через сети и в краткий момент времени рассек петлю, не подумай, что он совершил этот подвиг без труда: и в самом деле, он вытерпел в этом случае труд великий (с потом).

И если хочешь и это понять ясно, поразмысли, какова по своему существу юность и цветущая пора юности. Ибо случилось, что он тогда был в самом цветущем возрасте, когда пробуждается очень сильное пламя природы, когда возбуждается большая буря страсти, когда рассудок делается более слабым. Ведь души более молодых ограждают себя не очень большим благоразумием и не проявляют большого рвения к добродетели; но буря страстей бывает более тяжелою, а управляющий страстями рассудок — более слабым. Вместе же с природою и тем возрастом была еще и сильная необузданность женщины. И подобно тому, как те персидские руки зажигали вавилонскую печь с большим усердием, доставляя огню изобильную пищу и вбрасывая в пламень разнообразные воспламеняющие средства, так именно и тогда та жалкая и несчастная женщина зажигала пламя более тягостное, чем та печь, — женщина, от которой пахло благовониями, которая околдовывала юношу натертыми румянами щеками, подкрашенными глазами, изнеможенным голосом, движениями, сладострастною походкою, мягкими одеждами, одеянием на себя золотых вещей и другими таковыми же бесчисленными чарами. И подобно тому как какой-либо искусный охотник, намереваясь овладеть трудноуловимым животным, употребляет в дело все орудия своего искусства, так именно и эта, зная целомудренность юноши (ибо в столь великое время она не должна была или не могла оставаться незамеченною), пришла к решению, что для пленения юноши ей нужно большое (вооружение) приготовление, и поэтому она употребляла в дело все орудия необузданности. И этими одними только она не довольствовалась, но выжидала и удобное время, и место, годное для охоты. Поэтому, плененная страстью, она не тотчас сделала нападение, но ждала долгое время, страдая этою бесчестною страстью и (вооружаясь) приготовляясь, боясь, чтобы вследствие скорости и небрежно (строенных) обдуманных ее замыслов, добыча не ускользнула. И однажды, найдя его одного только в доме, исполнявшего обычные дела, она наконец копает глубочайшую пропасть и, отовсюду распростерши крылья удовольствия, как бы уже имея юношу в средине сетей, входит, захвативши одна только и одного только; лучше же не одна только, ибо она имела помогавшими ей и возраст, и природу, и ее орудия, какие она приготовила; наконец, она насильно влечет того благородного юношу к беззаконному делу. Что тяжелее этого искушения? Какой печи и какого пламени не сильнее это, т. е. чтобы цветущий юноша, раб, одинокий, изгнанный из отечества, чужеземец, переселенец, схваченный в таком уединении (ибо также и это приводит к таковому пленению) столь необузданною — сладострастною и неистовствующею госпожою, столь богатою и облеченною столь великим могуществом, был ею и удерживаем, и обольщаем, и ведом к господскому ложу, — и это после столь великих опасностей и коварств?! Ведь ты знаешь, что большинство людей всякий раз, как им случится быть искушенными бедствиями, и всякий раз, как они находятся в несчастиях, а потом призываются к роскоши и упокоению духа и жизни изнеженной и распущенной, бегут на зов очень ревностно. Но не этот — напротив, он твердо стоял, во всех делах показывая свою собственную твердость. Я смело мог бы назвать равными между собою ту спальню — и вавилонскую печь, и Дани-илову яму (ров) со львами, и чрево морского зверя, в которое попал (Иона); скорее же, я назвал бы ту спальню даже гораздо более тяжелою, чем те. Ибо там победа со стороны злоумышления была погибелью тела, здесь же — совершенною гибелью души, и вечною смертью, и несчастием, не имеющим утешения. Здесь же была не только эта опасная яма, но и то, что, вместе с насилием и коварством, было полно также большой вкрадчивости — льстивости, сильного и разнообразного огня, не тело жгущего, но сожигаю-щего самую душу. И это самое разъясняя, Соломон, который в особенности тщательно знал то, каково сходиться с женщиною, имеющею мужа, говорит: ввяжет ли кто огнь в недра [17] риз же своих не сожжет ли? Или ходити кто будет на углиех огненных, ног же не сожжет ли? Тако вшедый[18] к жене мужатей не без вины будет, [19] ниже всяк прикасайся ей (Притч. 6, 27-29). А что он говорит, есть таково: как невозможно, говорит он, чтобы кто-либо, находясь в огне, не горел, так невозможно и то, чтобы кто-либо, находясь в связи с женщинами, избежал происходящего отсюда воспламенения. Этот же перенес то, что было гораздо более тяжело. Ибо сам он не коснулся ее, но тою был удерживаем, схваченный один только одною только; хотя и без того он был приведен в изнеможении столь великими уже бедствиями и изнурении столь великими коварствами и желал успокоения душевного и безопасности.

Но, однако, находясь в столь великих сетях и видя, что на него нападает многообразный зверь и всячески разрывает его: посредством прикосновения, голоса, глаз, румян, посредством подкрашивания себя, посредством золотых вещей, благовоний, одежд, посредством своего нрава, слов, наряда, в который она была облечена, посредством одиночества, посредством того, что это оставалось скрыто от других, посредством богатства, могущества, посредством того, что этот зверь или эта женщина вместе с тем своим союзником имеет, о чем я прежде сказал, возраст, природу, рабство, пребывание его в чужой стране, — он победил все то пламя. Я говорю, что это искушение много тяжелее и зависти братьев, и родственной ненависти, и продажи, и деспотизма (неограниченной власти) варваров, и длинного путешествия, и пребывания в чужой земле, и темницы, и уз, и продолжительного времени, и бывшего здесь бедствия. И в самом деле, эта опасность превышала крайние пределы. А после того как он избежал и этой войны, тогда стал обдувать его исполненный росы ветер, явившийся как по благодати Божи-ей, так и вследствие добродетели юноши: так как столько у него было спокойствия (духа) и целомудрия, что он постарался положить конец бешенству той; после того как, говорю, он вышел неприкосновенным, не иначе как юноши, избежавшие персидского пламени (ибо и вони огненны не бяше в них (Дан. 3, 94), говорит Писание). После того, как показал себя великим борцом целомудрия и (подражал) уподобился адаманту, посмотрим, чего он тотчас вкусил и какие награды (за победу) следуют за (награждаемым венком) победителем. Опять коварства и пропасти, и смерть, и опасности, и клевета — ложные доносы, и ненависть неразумная — невыразимая (словами). Ибо тогда та жалкая женщина гневом старается ослабить свою любовь и страсть соединяет со страстью — и к необузданному, бесстыдному влечению присоединяет беззаконный гнев, после прелюбодеяния делается и человокоубийцею. И дыша сильною (зверскою) свирепостью, и смотря кровожадно, она учреждает развращенный, подкупленный суд, ставит судьею господина того юноши, своего собственного мужа, варвара, египтянина, и выносит обвинение, не подтверждаемое свидетелями. И обвиняемому не позволяет даже и войти в судилище, но спокойно, безопасно обвиняет, полагаясь на безрассудство и благосклонность к ней судьи, и достоверность, внушаемую ее собственным лицом, и на рабское положение обвиняемого, — и, сказав противоположное тому, что было (на самом деле), она победила судью и склонила его вынести бравшее верх, т. е. соответствовавшее ее желаниям, решение — осудить невинного и наложить на него весьма тяжелое наказание, и тотчас — темница, заключение в нее и узы. И тот достойный удивления муж был осужден, даже и не увидев судьи. И, что было более тягостно, он осуждался как прелюбодей, как пожелавший господского ложа, как (подкопавший) осквернивший чужой брак, как пойманный, как изобличенный. Ибо и судья, и обвинительница, и следовавшее наказание делали то, что это деяние во мнении большинства людей, и притом не знавших истины, казалось достойным доверия. Но ничто из этого не привело в замешательство того юношу, и он не сказал: это ли ответы на сновидения? это ли результат тех видений — снов? это ли награды за целомудрие? Противное здравому смыслу судебное разбирательство, и несправедливое постановление, и опять бесчестное мнение народа! Ибо, как полюбленный отцом, я был выброшен недавно из отцовского дома, как прелюбодей и осквернивший целомудрие женщины, теперь ввожусь в темницу, и это все (постановляют) думают относительно меня. И братья, долженствовавшие поклоняться ему (потому что это объявляли сновидения), находятся на свободе, и в безопасности, и неге, и в отечестве, и отцовском доме; я же, долженствовавший царствовать над ними, здесь связан вместе с раскапывателями и грабителями могил, вместе с разбойниками, вместе с ворами; и после изгнания из отечества я не освободился от беспокойств и неприятностей, но и в чужой земле опять следуют за нами пропасти и заостренные мечи. И сделавшая таковое и оклеветавшая его, за каждый из двух дерзких поступков заслуживавшая величайшего наказания — быть казненною, ликует (устраивает хороводы) и прыгает теперь, как бы увенчанная трофеями и блестящими наградами за победу; я же, ни в чем не поступивший несправедливо, подвергаюсь крайнему наказанию. Ничего из этого тот не сказал и не подумал; но он так радовался и веселился, как бы борец, шествующий (через) по венкам, (не помня зла) не питая злобы ни к братьям, ни к прелюбодейке. Откуда это ясно? Из того, что он сам однажды говорил некоему из тех, которые были связаны с того же самого времени, «с какого и он». Ибо он до такой степени был далек от пленения его унынием, что (уничтожал) рассеивал печали и у других, потому что, после того как он увидел, что некоторые там смущены, расстроены и печалятся, тотчас подошел, намереваясь узнать причину этого. И узнав, что беспокойство происходит вследствие виденных ими снов, (разрешил) истолковал сновидения. Потом, прося напомнить царю относительно его освобождения, потому что, хотя он и был благороден и достоин удивления, но все-таки был человек и не желал страдать в тех узах, поэтому, прося напомнить о нем перед царем и убедить последнего освободить его из оков, вынуждаемый при этом сказать и о причине, по которой он был ввержен в темницу, так, чтобы и тот, прося за него, имел благовидный предлог к защите его, — ни о ком из поступивших несправедливо не вспомнил, но, освободивши себя самого от обвинений, на этом только и остановился и не присоединил имен погрешивших в отношении к нему. Ибо, говорит он, татьбою [20] украден бых из земли еврейския, и зде ничто зло сотворих, [21] но ввергоша мя в ров сей (Быт. 40, 15). И ради чего не говоришь о блуднице, прелюбодейке, братоубийцах, зависти, продаже, бешенстве госпожи, нападении, необузданности — распущенности, сетях, хитростях — кознях, клевете, беззаконном судебном разбирательстве, развращенном судье, противозаконном решении, наказании — осуждении, не имеющем разумного основания? Почему ты молчишь об этом и скрываешь? Потому что я не умею помнить зло, говорит он; так как это — для меня венцы и награды, и основание — предлог к большей (торговле) выгоде.

Заметила ли любящую мудрость душу? Заметила ли чистую (свободную) от гнева и более высокую, чем сети? Заметила ли более сострадающую поступившим несправедливо, чем помнящую зло? Ибо, чтобы не (ввести на средину) изобличить ни братьев, ни той пожирающей кровавое мясо женщины, он говорит: татьбою украден бых из земли еврейския и зде ничто зло сотворих [22] . И нигде он не вспоминает ни о лице, ни об яме, ни об изма-ильтянах, ни о чем-либо другом. Но, однако, и при этом (за ним последовало) на его долю выпало необыкновенное испытание. Ибо получивший от него столь великое утешение и освобожденный, согласно с его предсказанием, и призванный к прежней чести забыл о благодеянии и просьбе праведного. И один был слугою в царских дворцах, наслаждаясь большим счастьем; другой же, сияя больше солнца и испуская столь блестящие лучи добродетели, еще жил в темнице, и не было никого, кто бы напоминал о нем царю. Ибо следовало, чтобы ему были сплетены еще большие (по числу) венцы и были приготовлены еще большие (по качеству) награды; поэтому тогда были устраиваемы и более длинные, двойные пути для бегов (в ристалище): так как Бог, хотя и позволял оставаться местам борьбы, однако совершенно не покидал его в опасности, но злоумышляющим позволял обнаруживать их козни лишь столько, сколько нужно было, чтобы не уничтожить борца, а также не устранить и противника добродетели. Ибо хотя Он согласился, чтобы юноша был ввергнут в яму, чтобы была окровавлена его одежда, однако не позволил братьям его (дойти до убийства) совершить убийство; но хотя посоветовал это (то есть не убивать Иосифа) один из братьев, однако в действительности все произошло согласно провидению Бога. Это случилось и в отношении к египетской женщине. Ибо ради чего, скажи мне, столь пылкий и необузданный (потому что вы знаете племя египтян, их нравы), гневливый и сердитый, раздражительный (ведь и эта страсть присуща им с избытком) не изрубил тотчас мечом того, который, как он верил, был прелюбодей и причинил обиду его жене, и не предал огню, но, будучи до такой степени безрассудным, что объявил приговор на основании показаний только одной стороны и не дал обвиняемому участия в слове, то есть не позволил ему защищать себя, во время наказания проявил большую снисходительность и кротость, и это тогда, когда видел, что жена неистовствует, беснуется, оплакивает нанесенное ей насилие, повсюду носит разорванные одежды и поэтому даже еще сильнее воспламеняется, и плачет, и вопит? Но, однако, ничто из этого не воспламенило, не возбудило его к убийству. Как это возможно, скажи мне? Не очевидно ли, что обуздавший львов и охладивший печь, Он же сдержал не имеющий меры гнев и этого зверя и угасил неизреченное его негодование (так), чтобы, соответственно этому, (разбилось) умерилось и наказание! Кто-либо мог бы увидеть, что это случилось и в темнице. Ибо хотя Бог позволил, чтобы он (Иосиф) был связан и находился вместе с осужденными, однако исторг — спас от жестокости тюремщика. Ведь ты знаешь, что есть тюремщик — какими он обыкновенно обладает нравами, но тогда он был к этому ласков, милостив и кроток, и не только не угнетал его какими-либо трудами, но даже сделал начальником над всеми бывшими там (в темнице), и это делал после того, как принял его в темницу как прелюбодея осужденного, и притом прелюбодея отменного — замечательного. Ибо думали, что это деяние было дерзко предпринято в отношении к дому не ничтожному, не незнатному, но великому и блестящему. Но, однако, ничто из этого не устрашило того и не убедило его быть к юноше суровым. Но и венцы сплетались (по причине) страданиями, и помощь Божия притекала с большим изобилием. Я желал бы (присоединить к письму еще и другую длину) написать письмо еще более длинное, но так как и (эта длина) это, думаю, с большим избытком превзошло меру, то, кончивши здесь речь, я призываю (твою богобоязненность) тебя к тому, к чему именно я всегда, постоянно призывал: удалять от себя уныние, прославлять Бога, что ты всегда совершала и постоянно совершаешь, принося Ему благодарение за все эти тягостные и горестные дела. Ибо таким образом и сама ты будешь наслаждаться величайшими благами, и диаволу (дашь) нанесешь смертельный удар, и нам доставишь большое утешение, и будешь в состоянии (сделать невидимым) удалить облако уныния с большою легкостью, и насладиться чистою тишиною — спокойствием. Итак, не ослабевай, не будь вялою, но, ободрившись — освободившись от этого дыма (потому что, если захочешь, рассеешь все это уныние легче дыма), опять (сделай нам ясным это) извести нас об этом, чтобы мы, находясь и вдали от тебя, однако получали от таковых писем большую радость.

Письма к Диакониссе Олимпиаде.

  1. У святителя Иоанна Златоуста : Дом мой был открыт для всякого пришедшего и был общим пристанищем — убежищем для путников — для страников.Вернуться
  2. У святителя Иоанна Златоуста буквально читаем: Я был глазом слепых и ногою хромых.Вернуться
  3. У святителя Иоанна Златоуста буквально читаем: «стер (и раздробил — сокрушил)».Вернуться
  4. У святителя Иоанна Златоуста буквально читаем: «и от среды».Вернуться
  5. У святителя Иоанна Златоуста читаем: «и не вышел никто в дверь (из двери) мою…»Вернуться
  6. Усвятителя Иоанна Златоуста: «Бога» Вернуться
  7. У святителя Иоанна Златоуста: «и да…»Вернуться
  8. У святителя Иоанна Златоуста: «Бог…»Вернуться
  9. У святителя Иоанна Златоуста: «и до конца…» Вернуться
  10. У святителя Иоанна Златоуста: «в городе» Вернуться
  11. У святителя Иоанна Златоуста: «на меня» .Вернуться
  12. У святителя Иоанна Златоуста буквально читаем: «живущим». Вернуться
  13. единственное число: «в род и род»Вернуться
  14. У святителя Иоанна Златоуста: «Сидраха». 2. Зак.63098 Вернуться
  15. Слов «и не имел успеха в просьбе» в библии нет Вернуться
  16. У святителя Иоанна Златоуста: «ибо любил его отец, так как он был у него сын старости». Вернуться
  17. У святителя Иоанна Златоуста употреблено единственное число — «в пазуху» Вернуться
  18. У святителя Иоанна Златоуста: «идущий» (входящий).Вернуться
  19. У святителя Иоанна Златоуста: «не будет оставлен (ненаказанным) без наказания».Вернуться
  20. У святителя Иоанна Златоуста перед этим словом стоит: «я». Вернуться
  21. У святителя Иоанна Златоуста: «…и здесь не сделал ничего, и…»Вернуться
  22. См. предыдущее примечание.Вернуться