Пост с большой буквы

Великий пост — это пост с большой буквы.

И когда в церковной среде го­ворят: «Постом такого-то года было то-то и то-то» или: «Я к вам как-нибудь постом приеду», то обычно имеется в виду Великий пост, а все остальные три поста в таком случае специально уточняются.

Это действительно пост с большой бук­вы. Более того, это в общем-то единствен­ный пост среди церковных, в котором само церковное богослужение является особым и специально постовым. Потому что, ска­жем, богослужение Петрова поста не име­ет никаких особенностей по сравнению с обычными, рядовыми службами. Богослу­жения Успенского и Рождественского пос­тов — по сути, то же самое. Есть 2—3 молитвы, которые говорят о том, что мы идем к Рож­деству (в ирмосах, катавасиях это сказано), но в принципе сам стиль богослужения ос­тается тот же.

А Великим постом даже Господи, поми­луй поют на иной распев, нежели в обыч­ное время. Появляются особые песнопения в храме и особые молитвы в домашнем пра­виле христианина.

Говоря о церковных постах, имеет смысл вспомнить их происхождение.

Что касается Великого поста, то он имеет миссионерское происхождение. Эти 40 дней вначале постились не христиане, а языч­ники — те язычники, которые хотели при­нять Крещение. И вот человек готовится ко Крещению… Это не просто так, между делом забежал в храм, крестился и побежал дальше по своим делам. Крестились тогда взрослые люди, которые уже сознательно пришли ко Христу. .Христианских семей было еще мало, поэтому детей практиче­ски не крестили. И вот человек готовился ко Крещению, но готовился не просто чи­тая книжки, как это сегодня часто бывает, когда человек читает книжки, ходит на про­поведи, ходит на лекции, затем решает: «Ну вот, пора уже креститься». Нет, это была подготовка, в ходе которой человек должен был основательно перетряхнуть свою душу. И поэтому это было время его подвига, его молитв, его поста. А затем, представь­те себе: вот вы — христиане, и вы встрети­ли какого-нибудь там Тита Ливия, вашего соседа, который еще язычник. Вы начинае­те ему проповедовать Евангелие, говорить о Христе. Он вас слышит, сердцем это при­емлет и собирается креститься. И вот уже назначено время его крещения, — а крести­ли тогда не каждый день, крестили в древ­ней Церкви только несколько дней в году. Скажем, на Рождество, на Пасху крестили, и еще несколько таких дней было, но преж­де всего в Великую Субботу перед Пасхой. И человек начинает поститься, готовясь ко Крещению. И вот он заходит к вам, а у вас курочка на столе лежит. Вы христианин, вы ему рассказываете о Христе и при этом там косточку обгладываете. А у него, бедняги, уж живот к спине прилип от голода. И вот, чув­ствуя неудобство этой ситуации, христиа­не решили сами поститься в это время — ради оглашенных, ради язычников, которых мы приводим ко Христу. И, таким образом, Великий пост первоначально зародился в христианской церковной среде как пост солидарности, как сугубое время молитв не столько о себе даже, а молитв о тех людях, которых мы надеемся привести ко Христу.

Сами же христиане постились не в Вели­кий пост, не в Четыредесятницу, а в те вре­мена они постились в Страстную седмицу. И вот, собственно говоря, до сих пор наш пост состоит из двух частей — это Святая Четыреде-сятница и затем Страстная седмица.

Страстная седмица — это уже не Четыре-десятница и в общем это даже уже не Ве­ликий пост — это отдельное время. Можно сказать так:

  • Четыредесятница (первые 40 дней) — это время, когда мы идем навстре­чу к Богу.
  • Страстная седмица — это время, когда Господь идет навстречу нам. Идет через страдания, через арест, Тайную вече­рю, Голгофу, сошествие во ад и, наконец, к Пасхе Он преодолевает последние прегра­ды, которые отделяют нас от Бога.

Затем появляется Петров пост. Вот если мы откроем Апостольское предание свято­го Ипполита Римского (это памятник III ве­ка), то в нем будет интересно сказано, отку­да произошел Петров пост: «Если некий человек не смог поститься на Страстную седмицу, — не смог поститься перед Пасхой, то да постится неделю спустя после Пятиде­сятницы». Смысл правила очень простой. В те времена, в III веке, не было еще общей для всех христиан традиции празднования Пасхи. Египетская церковь праздновала Пасху по своему календарю, Римская — по своему, Малоазийские церкви — по друго­му календарю. Каждый высчитывал Пасху по-своему. И это давало повод язычникам оскорблять христиан: «Как же, ваш глав­ный праздник, а вы не знаете, когда это случилось!» Потом, в IV веке, I Вселенский Собор принял единую дату празднования Пасхи для всех — традиция Римской церк­ви была распространена на все остальные.

А теперь представьте себе:

  • во-пер­вых, даже не каждый человек знает, когда именно празднуется Пасха, потому что он, скажем, находится в путешествии. У него в Александрии в этом году Пасха долж­на быть 20 апреля, он едет путешество­вать в Рим, приезжает в Рим 15 апреля, надеясь, что еще 5 дней он попостится до Пасхи, а в Риме уже 10 апреля Пасху встретили. Получается, что он остался без Пасхи в некотором смысле, без поста, без сострастия — сострадания Господу, распяв-шемуся ради нас.

С другой стороны, тогда ведь не было га­зет и нельзя было в каждом храме и на каж­дом переулке купить церковный календарь с расписанием всех праздников (откуда все это в III веке?) И поэтому люди очень час­то просто не знали толком, когда имен­но Пасха — если человек живет в какой-то глуши и особенно, если он вынужден уехать из своего города по каким-то делам. Это сегодня я приезжаю в Екатеринбург, оста­навливаю первого встречного на вокзале и говорю: «Где у вас тут собор? Мне в епар­хиальное управление надо. Где у вас ближай­ший храм?» А во II—III веках Христианская Церковь в подполье, она преследуема вла­стями. Попробуйте вы спросить людей на улицах: «Слушайте, где у вас тут христиане собираются? В какой пещере, в каких ката­комбах?» Приехав в чужой город, так просто христианскую общину не найдешь. И по­этому, или по болезни, или по тому, что, ска­жем, солдат был в походе (а там, понятное дело, не до поста), святой Ипполит Римский и говорит, что если кто «не смог поститься перед Пасхой, да постится неделю спустя после Пятидесятницы». Пасхальную радость пусть он празднует со всеми и радуется, а затем он это как бы наверстает. Но вновь повторилась все та же ситуация: «Как так получается — мой брат постится, для него это период поста, а я рядом с ним буду, пони­маете ли, мясо кушать?» И опять, со вре­менем все христиане стали поститься после Пятидесятницы.

Подобные истории были связаны и с Ус­пенским постом, и с Рождественским. Это очень важно понимать, что церковные посты — это не просто личный подвиг каж­дого из нас, это подвиг нашей взаимности, подвиг нашей солидарности, когда мы ощу­щаем друг друга сугубо связанными.

Конечно, никто не мешает, чтобы люди постились раздельно — в то время, кото­рое каждый для себя находит удобным. Есть только одно исключение из этого пра­вила — церковные правила не разрешают поститься на Пасху, потому что Пасха — это время праздника, и получится очень нехо­рошо, если все празднуют, а ты будешь сугубо скорбеть. Так вот, каждый из нас в любое время года может по своему жела­нию поститься или не поститься, но ведь гораздо лучше, если христиане будут это делать вместе, чувствуя помощь друг друга и ощущая молитвы друг о друге, усугубляя их.

Что же такое вообще пост?

Слово «пост» имеет в русском языке, как и в латыни, два смысла. Пост как время воз­держания и пост как место, где находится караульный, дежурный солдат. Так вот, в ла­тинском языке, откуда к нам это слово ско­рее всего и пришло, оно означает точно то же самое. Пост — это время, когда душа должна становиться на страже, когда хри­стианин сугубо вспоминает, что он солдат. Каждый из нас, независимо от возраста и от пола, — воин Христов. И каждому из нас вверена в защиту святыня небывалой ценности. Сам Творец миров снисшел к нам и распялся нас ради человек и нашего ради спасения.

И получается такая удивительная вещь: люди готовы грызть друг другу глотки за право владения нефтяной скважиной, они готовы устраивать перестрелки из-за вла­дения каким-нибудь доходным рестора­ном, убивать друг друга, сбрасывать атом­ные бомбы ради деления рынков, куда бы они могли продавать свою продукцию, ради приобретения земель и так далее. Готовы бить друг друга смертным боем из-за раз­ницы в политических взглядах. Но что сто­ит владение каким-нибудь куском зем­ли, какие бы там нефтяные или алмазные скважины ни были, по сравнению с чело­веческой душой? И вот удивительная ведь складывается ситуация: чем более агресси­вен человек вовне, чем более агрессивен он в защите внешних ценностей, тем обычно инфантильнее, беззащитнее он, когда речь идет о защите самого главного — о защите его собственной души.

Так вот, Церковь всегда призывает к тому, чтобы человек стоял на страже чистоты своей души, чтобы он не впускал сюда зло. Грех приходит постепенно в душу челове­ка, постепенно вползает. Иногда, конечно, бывает так, как на ускоренной съемке, когда в ускоренном ритме показывают кинопленку и фигурки быстро движутся, — вот таким же скачком человек, бывает, совершает некий грех. Вот, он жил в нормальном состоянии, и вдруг что-то в голову ударило, и он быст­ро пошел и кого-то оскорбил, убил или еще что-то сделал. Но на самом деле, если мы более медленно начнем просматривать эту пленочку, то увидим, что внезапности все равно не было, а была, как правило, некая последовательность того, что произошло.

Сначала в ум человека вторгается некий помысл. Вот идет человек по улице и видит, скажем, какую-то надпись на заборе. Но эту надпись не он написал. Он идет и от него почти не зависит, прочитает он ее или не прочитает, — она сама бросилась в глаза. Вот и содержание помыслов почти не зави­сит от человека. Такие вот начинающиеся помыслы по святоотеческой терминологии называются «прилоги». Я говорю «почти», потому что здесь тоже необходимо уточне­ние. Как однажды отец Павел Флоренский выразился: «Бывают воспитанные сновиде­ния, а бывают невоспитанные сновидения». Потому что во многом даже содержание кла­довки нашего подсознания зависит от того, как мы живем в дневное время суток, в со­знательное время нашей жизни. Но тем не менее зачастую к нам нечто вторгается, при­ходит извне.

Человек должен сражаться с этими греш­ными помыслами. Когда он согласился на грех — это еще не все. Потому что даль­ше некая борьба еще может продолжаться.

Голос совести все-таки может шепнуть, что так не следует поступать, еще что-то. А вот дальше человек может оказаться в состоянии пленения. Греховное пленение — это когда душа не желает зла, но грех тащит. Я каюсь в этом грехе, я не хочу его хоть какой-то частью своей души, но нет во мне сил от него избавиться. Это пленение грехом. Но хуже состояние, которое называется «страсть», когда человек сознательно стремится все­цело ко греху. Он не просто отдается ему, а отдается с наслаждением. Вот такое страст­ное пленение. Когда человек попал в состоя­ние страсти или даже пленения, то избавить­ся от греха уже очень тяжело. Поэтому лучше бить грех, когда он еще мал.

Вот, памятуя об этом, в православной тра­диции накануне Великого поста поется 136-й псалом На реках Вавилонских. Это псалом, который рассказывает об Израиле, когда он был в Вавилонском плену — это VI—V ве­ка до Р. X. И вот, когда израильское племя увели в плен, дальше произошла впол­не обычная история. Люди прижились — земля хорошая (в Междуречье земля плодо­родная), климат хороший, их там не сильно обижали, у каждого был свой участок земли.

Кроме того, это же все-таки евреи. Они очень быстро занялись бизнесом, торгов­лей, очень быстро начали процветать. И на­чали забывать свою родину. Но мало того, они начали забывать Бога. И начали, как бы между делом, кланяться местным, язы­ческим богам. И вот тогда пророки пробу­ют разбудить этот народ от спячки: «Не спи! Пойми, ты здесь в плену, как бы тебе сладко здесь не было! Это не твоя земля. Не забывай Бога — у тебя другое призвание! Мессия еще должен к тебе прийти — Искупитель всех!» И вот тогда и рождается 136-й псалом. «На реках Вавилонских, там сидели мы и пла­кали, когда вспоминали о тебе, Иерусалим. Да забвенна будет десница моя, если я забу­ду тебя, Иерусалим. Да отсохнет язык мой, да прильпнет он к гортани моей, если я не положу, Иерусалим, память о тебе в начале веселия моего. Помните, те, кто нас плени­ли, они подошли к нам и сказали: «Спойте нам что-нибудь из ваших песен, спойте нам что-нибудь веселое». — «Как мы будем петь песнь Господню на земле чужой?»»

И затем этот плач изгнания кончается страшными словами: «Дщерь Вавилона ока­янная! Блажен, кто воздаст тебе воздаяние твое. Блажен, кто сделает с тобою то, что ты сделала с нами. Блажен, кто помянет тебе день, когда ты разрушила наш Иерусалим. Блажен, кто возьмет младенцев твоих и ра­зобьет их о камень» (см. Пс. 136).

Поразительная вещь: христиане готовят­ся к Великому посту — время покаянного подвига, время прощения, примирения. И вдруг главное песнопение Церкви этих дней поет: Блажен, кто возьмет и разо­бьет младенцев твоих о камень/ Какая кро­вожадность! Так вот, надо понимать имен­но духовный смысл этих стихов. Мы с вами христиане, мы — это новый Израиль. Мы уведены в плен. Наш Иерусалим — это не тот Иерусалим, что стоит между Средиземным и Мертвым морями. Наш Иерусалим — это наше сердце. Потому что Иерусалим бук­вально означает «Град святой». Где Господь обитает, там Его святой Град. Обитает ли Бог в таком-то каменном здании? Нет. Апостол Павел говорит, что Всевышний врукотворен-ных храмах живет (Деян. 7, 48). Разве вы не знаете, что тела ваши — это храмы Духа, живущего в вас? (см. Кор. 6, 19), — пишет апостол Павел. Сердце человеческое — это храм. Там должен Господь царствовать! Там, внутри нас, Царствие Небесное должно быть! А мы отрекаемся в нашей повседнев­ной жизни, в нашем быте мы отказываем­ся от Царства Христова. Почему отказыва­емся? А потому, что истинный гражданин некоего Царства — только тот, кто слушает своего Государя. А если мы императору ска­жем: «Знаешь, так давай с тобой договорим­ся, Ваше Величество. Значит, вот с 8 до 8. 15 утра я тебя слушаю. А вот начиная с 8. 20 я в город пойду, там, знаешь, ты меня не бес­покой. Потом вечером вернусь, вечернюю молитву почитаю — с 10 до 10. 20 я тоже буду твоим гражданином, а все остальное время твои указы для меня не закон». Что сдела­ет император с таким гражданином, кото­рый так ему заявит? Ну, вряд ли похвалит. А ведь мы так и обращаемся с Богом. Мы Ему говорим: «Знаешь что, вот Тебе мы служим от сих до сих. Потом мы забываем о молит­вах, в течение дня мы Тебя не вспоминаем. Мы забываем о Твоих заповедях и живем по стихии мира сего. Все врут — и мы лжем. Все крадут — и я краду. Все проходят мимо чужой беды — и я пройду. Ну, а потом, вече­ром, я вернусь домой и скажу: «Ах, да, я хри­стианин, сейчас после ужина я 5 минуточек

Псалтирь или что там почитаю». Значит, на самом деле Евангелие нас предупреждает: Кто кому служит, тот тому и раб (см.: Ин. 12, 26; 2 Пет. 2, 19). Для того, чтобы назвать себя рабом Божиим, великое дерзновение надо иметь. Не лжем ли мы, когда мы гово­рим, что рабы Божий? Мы рабы Бога или рабы чего-то другого? Рабы греха? Что втор­гается в нашу жизнь, что подчиняет ее?..

Так вот, из наших сердец мы сделали рес­публику. Каждый из нас — это такой ходячий парламент, Государственная Дума. И в каж­дом из нас идет бесконечная пря — вот мой рассудок (или, скажем так, не мой рассудок, а моя личная воля) — это спикер, председа­тель Госдумы, который сидит на сцене и го­ворит: «Так, слово пятый микрофон имеет, теперь вот ваша фракция, пожалуйста. Те­перь что вы скажете по этому вопросу?»

А у меня есть масса фракций. Вот насту­пает какой-нибудь вечерок. И фракция, скажем, рассудка, говорит: «Ну что, пой­дем, пора книжку почитать какую-нибудь». Фракция сердца робко замечает, очень роб­ко так: «А, может…что книжки-то?.. Может, помолиться не мешало бы? В храм доро­гу помнишь еще?» Есть фракция желудка, которая очень громко говорит: «Кушать надо! Какие книжки, какие молитвы, па­рень?!» И есть еще масса иных фракций со своими специфическими проблемами. Их много, а я один. Этих фракций много, а в каждый конкретный момент я могу де­лать только что-то одно. И вот спикер, то есть моя личная воля, решает: «Ну, давай я, пожалуй, заключу пакт вот с этой фракци­ей». Вот так во мне идет такая бесконечная парламентская «буза». Все ищут «консен­сус». Иногда его находят, а по большей час­ти — нет. Но Царствия Божия там напрочь нет. Диктатуры совести там нет. Есть что-то совершенно другое.

Именно поэтому Церковь напоминает на­кануне Великого поста: «Мы — пленники!» Давайте посмотрим правде в глаза. Мы не шибко-то христиане. Радость Пасхи мы по­теряли, это пасхальное чувство соучастия в Таинстве Христа мы уже потеряли… Ну, что ж, давайте теперь оглянемся и подума­ем: где мы? А мы уже в Вавилон приехали, оказывается. Нас пленили наши страсти и наши грехи. Раз так, с чего может начать­ся восстание? С осознания того, что так жить нельзя. Дальше так жить нельзя. И вот человек должен встрепенуться и сказать: «Куда же меня это занесло? Где я?»

Преподобный Серафим Саровский для та­ких случаев дал такой совет: «Надо почаще спрашивать себя: Господи, как мне умирать будет?» Как мне умирать будет?.. Вот, если я в таком состоянии, как сейчас, и если моя жизнь на этом кончится, что с того? Каким я пред Богом предстану?

Если человек понимает, что он в непра­вильном состоянии, в плененном. Значит, надо бороться за потерянную свободу. За свободу быть христианином, за свободу жить по совести. И вот тогда дается совет, как обрести свободу: младенцев избивай! Вот эти младенцы Вавилона — это символ греха. Грех этот тебя поработил через то, что сначала постепенно гадкие мыслишки вползали в твою голову, а потом они уже развились в дебелые, матерые страсти. Так вот, пока маленькая, гадкая, грешная мыс­лишка не развилась в огромную страсть, вот здесь ее поймай и разбей о камень. А камень что такое? Камень веры — Иисус Христос. Через молитву ко Христу разбива­ются греховные помыслы. Чувствуешь, что в твое духовное пространство вторгся вор и разбойник — кричи! Ко Христу кричи: «Господи, помоги!» И это и будет означать, что ты не дашь этому греху пленить себя и сможешь от него избавиться.

Вот проходят эти подготовительные дни Великого поста, и вот Масленица, конечно. Масленица — удивительное время. С од­ной стороны, говорят, что это вроде дни языческого происхождения, еще старо­славянского. Может быть, может быть… Но одна из тех черт, которые, к сожале­нию, почти утратило современное обще­ство, но которые были живы в традици­онной Руси еще прошлого века, и которые в общем-то еще есть в Церкви, — это уме­ние организовывать время. Время — это про­странство, в котором живет человек. Вот че­ловек приезжает в новый дом. Приехали вы в новый дом, — вы должны своим дыханием этот дом согреть. Даже если этот дом дос­тался вам со всей мебелью, вы все равно по-своему что-то переставите, чтобы отпечаток вашей хозяйской души лежал на этом доме. Получили вы на работе какой-то новый кабинет или там за новый стол вас поса­дили — то же самое. Неуютно себя чувст­вуешь, когда в этот кабинет въехал, просто сел, и все осталось на месте. Хоть пепельни­цу новую завести, — а надо ж. Очеловечить, одомашнить, свой отпечаточек на всем оставить.

Так же и время — это не просто время, когда движутся созвездия, планеты летят и так далее. Время — это время человека. Человек должен жить в человеческом вре­мени, а не в космическом. И вот для того, чтобы оставить свой след на времени, человек создал календарь. Для того, чтобы у каждого дня было свое имя, чтобы у каж­дого дня было свое лицо, чтобы дни были непохожи друг на друга. Поэтому каждый именуется по-своему: Георгия Победонос­ца, Николая Чудотворца, Марииным стоя­нием, Страстной седмицей. И каждый день чем-то отличается в Церкви. Они пе­рестают быть, как в советских календарях 30-х годов писалось: «6-й день десятиднев­ки» — полная потеря всякой человечно­сти. Все в голый механизм превратилось. Клички вместо имен. Номера, лагерные номера вместо имен.

Так вот, традиционное общество, оно умеет так очеловечивать время, что возни­кает эффект контраста. Будни и праздник.

Есть будничное время — время труда. А есть «день субботний», или день воскресный — день праздника, когда человек вспоминает, что он не просто труженик, он не просто раб своего клочка земли, своего дачного участ­ка или надела земельного, а он еще кто-то. Он Богу лицо в лицо должен смотреть в этот день. Встрепенулась душа, и человек почув­ствовал, что он не просто гражданин мел­кого уездного княжества, он — сын Божий, он — гражданин Вселенной. Такое умение — умение контрастно строить время — сего­дня стерлось. И современный человек разли­чает дни разве что по принципу: «О, сегодня «Поле чудес» или завтра «Поле чудес»?» Как наши дни строятся: «Это до программы «Время» или после нее показывать будут?»

Так вот, церковный календарь, он в этом смысле человечен, он строится на контра­стах. Масленица. Буйство красок. Буйство плоти даже в некотором смысле. На Масле­ницу карнавалы проходят. В католическом мире, в Латинской Америке «карнавал» — это от слова «мясо». Как раз заговение на мясо, поэтому последние дни гуляют, а по­том Великий пост. Вы знаете хотя бы одно­го тележурналиста, который бы вам об этом рассказал? Рассказал бы, что после карнавала начинается Великий пост? Я никогда такого не слышал, чтоб наши телевизионщики об этом рассказали. Это странно: как люди гре­шат, об этом рассказывают. Да, а о том, как каются, не любят рассказывать. Наверное, снять на видеокамеру это тяжелее.

И у нас Масленица, хорошо погуляли. Затем Великий пост тут же, без перерыва почти начинается. Совершенно другое ощу­щение души, другой опыт. И затем радость Пасхи. Вроде бы: вот радость Масленицы, и вот радость Пасхи. Какие они разные, эти радости… Радость плоти, радость желудка — блинная радость Масленицы, и светлая, имен­но духовная радость Пасхи.

Признаюсь еще в одном обстоятельстве, ради которого я люблю Православие. Я не говорю, что только ради этого, но как бы вот среди многих-многих. Это обстоятельство я бы выразил так: трезвость. Удивительная трезвость. Знаете, ведь Православие — это огромный мир, который в себя вбирает очень многое. Здесь есть поразительная мистика: в Православии нет потолка — то есть ввысь, для восхождения. Помните еван­гельские слова: …будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф. 5, 48). Эти слова в Православии понимаются абсо­лютно буквально! И православное богосло­вие говорит о таинстве обожения, теозиса человека. О том, что человек может глазами созерцать нетварного Бога, просвещаться Его нетварным Светом.

Католики этого боятся. Католики заявля­ют: «Это невозможно! Не может тварь дора­сти до того, чтобы соединиться с Богом». А православные говорят: «Может! Опыт наших Святых Отцов говорит: может!», то есть, здесь нет верхнего потолка.

Но при этом Православие оказывается способным, призывая к великому, благодар­но замечать маленькое. Очень часто сегодня мы видим, как появляются некие религи­озные секточки, которые говорят: «Идем к Богу!» А между делом оказывается, что для этого надо все маленькое, все, что меньше Бога, растоптать: «От родителей отрекись, семью забрось, жену оставь, детей забудь — и в монастырь! в монастырь! в монастырь!» Вот Аум Сенрикё, «Богородичный центр» и т. д. Масса таких сект! Православие умеет це­нить человеческое добро. Да, оно говорит о сверхчеловеческом мире, но умеет ценить человеческое добро. И умеет понимать, что человек сложный.

Какое первое установление Великого поста? Дело в том, что вот есть такая кни­га, она называется «Типикон». Это книга, в которой содержится богослужебный Устав Православной Церкви. Ведь в Православной Церкви каждый день есть какой-то празд­ник. Кроме того, каждый день недели имеет свою символику. Каждый день недели при­ближает или отдаляет нас от Пасхи и т. д. И вот как служить? Это очень сложное ис­кусство, как строить службу, чтобы все эти краски, календари, циклы в ней совмес­тились. И этот «Типикон» — это огромной толщины книга, которая рассказывает, как совершается богослужение в храме. Это кни­га для священников и для хора. Для регента хора, прежде всего — уставщика. И, кроме того, эта книга по происхождению монаше­ская, то есть в ней рассказываются правила жизни монастыря на год.

Надо заметить, что это некоторая слож­ность в жизни Русской Православной Церк­ви. Сложность заключается в том, что у нас есть Устав монастырской жизни, но у нас нет узаконенного Устава приходской жизни.

И это создает определенные сложности. Ска­жем, еще в XII веке византийские богосло­вы обсуждали, должны ли миряне постить­ся столько же, сколько монахи? Например, Вольсамон, знаменитый знаток церковного права Византии, говорил так: «40 дней до Рождества постятся только монахи. Миряне постятся только 7 дней до Рождества».

Сложности, конечно, есть. Вот «Типикон» описывает жизнь монастыря. Открываем мы «Типикон» на странице «Понедельник первой седмицы Святой Четыредесятницы» и первое, что мы там читаем: «Будилыцик (т. е. тот монах, который бьет в деревянную колотушку и будит братию) клеплет (т. е. бьет) часом позднее обычного ради вечер­него утешения братии». Я поясню. Словом «утешение» на языке «Типикона» называет­ся раздача вина. Когда бывает какой-нибудь праздник, то говорится, что «в этот вечер на трапезе бывает братии утешение» за трапе­зой предлагают вино.

Так вот, поскольку накануне было загове-ние и, понятное дело, что там все скоромное подъедалось и с весельем расставались, и ви­но тоже было на столе, и братия улеглись спать позже обычного и после изрядного пиршества, то поэтому в первый день поста подъем на час позже. Чтобы люди успели отоспаться, прийти в себя и уже не спали в храме. Это удивительно трезвенное такое наблюдение, именно как правило. Когда человек живет именно в таком церковном ритме, ему понятен смысл именно такого установления и такой фразы.

А затем начинается великопостная служ­ба, читается удивительный канон — По­каянный канон святого Андрея Критского. Канон, который имеет очень много граней постижения. Во всей глубине своей этот Канон может быть понятен только изрядно­му богослову, человеку, который почти наи­зусть знает Библию. Это такое песнопение, очень долгое, огромное по своему объему, поэтому и называется «Великий канон». И если его читать подряд, это занимает око­ло трех часов…

Несмотря на то, что в наших храмах дале­ко не всех людей можно назвать знатоками Священного Писания, тем не менее (чудо церковного таинства служения), этот Канон любим народом, и он действительно дей­ствует на душу, берет сердце в свои руки. Он ведет его, потому что сама атмосфера храма в эти дни, в эти вечера Великого поста, само звучание этих священных слов, что-то меняет в душе человека. Ведь сего­дня, мы это прекрасно знаем, жизнь не сво­дится к тому, что знает наш рассудок — есть действительно какие-то глубины подсоз­нания. И вот, если человек постоянно слы­шит скверные слова вокруг себя, то это не может не отложиться на его душе. Если по стеклышку бьют песчинки, каждая оставля­ет крохотную царапинку, след каждой пес­чинки незначителен, но рано или поздно стекло помутнеет — эти песчинки собьются в такую сеть, что оно станет непрозрачным. Так вот, если такой эффект имеют сквер­ные слова, то ведь доброе и светлое слово тоже обладает таким воздействием. И хотя бы поэтому, даже не понимая вполне цер­ковнославянского языка (а сегодня многие, особенно начиная церковную жизнь, его не понимают), все-таки стоит приходить в храм и внимательно вслушиваться в бого­служение. Потому что человек больше, чем его рассудок. И там, где рассудок не впол­не понимает смысла слов, сердце чувству­ет что-то свое. А самое главное — в Каноне преподобного Андрея Критского не просто вспоминается, что вот такой-то человек сде­лал тогда-то то-то, а после каждого такого эпизода следует понятная любому человеку молитва: Помилуй нас, Господи, помилуй нас! Помилуй мя, Боже! Это понятно любому че­ловеку, который не знает церковнославян­ского языка. А ведь в этих словах — Помилуй мя, Боже — сама суть Православия. Эти сло­ва, эту молитву нельзя перевести ни на один язык мира. Пробовали. Есть много право­славных приходов, которые открылись в Гер­мании, в Англии, во Франции, в Америке, в Австралии, — в самых разных странах. И на местные языки переводят нашу Литургию. И вдруг оказывается, что в других языках нет слов, чтобы перевести слово «помилуй». И переводят, скажем, «Господи, сжалься!», по-французски: «Господи, поимей жалость». «God, have тегсу», — скажут англичане. На русский это можно перевести только одним образом: «Господи, прошу пардона». Потому что mercy — это слово из французского язы­ка, для англичанина оно иностранное, по сути дела.

А почему? Помните (если кто слушал Баха, или Моцарта, или Вивальди, западные като­лические или даже лютеранские церковные

песнопения), что месса служится на латин­ском языке, но одна молитва поется по-гре­чески? «Кирие элеисон, Кристи элеисон» — это не по-латыни, это по-гречески. Потому что люди понимали, что эту греческую молит­ву: «Кирие элеисон» {Господи, помилуй) нель­зя перевести на латынь. Почему нельзя? Вот в русском «помилуй» корень «милость» созву­чен (а может, оттуда и происходит) со словом «масло». В греческом «элеисон» — «елей» — «масло». Дело в том, что в православном понимании мы от Бога ждем исцеления. Не амнистии, не извещения о том, что небесные инстанции больше не гневаются на наши грехи и порвали нам приговор, а исцеления. В грехе я ранил свою душу. Вот представьте: мама, уходя, говорит малышу: «С ножница­ми не балуйся». Ребенок любопытный, толь­ко мама за порог, он, конечно, сразу за нож­ницы. Баловался с ними, баловался, — палец себе порезал. Мама возвращается. С одной стороны, она сердится на малыша, что он все-таки нарушил ее заповедь и порезал себя. Но что малышу-то надо от мамы? Чтобы мама сказала: «Ну ладно, так и быть, я вижу, что ты плачешь и просишь прощения, я тебя в угол ставить не буду». А кровь пусть потечет.

Вот и человек в таком положении. Да, мы нарушаем Заповеди Божий, но ведь этим мы уродуем самих себя. Если Бог говорит: «Ладно, я вас прощаю», конечно, это радо­стно слышать, но ведь душа так и остается больной. И поэтому в православном пони­мании мы просим у Бога и приемлем от Него прощение не в смысле юридическом, а при­касания к глубинам нашей души, которое может исцелить. Дело в том, что масло — это древнейшее лекарство. Более того, масло — это первое лекарство, с которым человек встречается в своей жизни. Младенчик рож­дается — его маслицем мажут. Масло защи­щает от инфекции, масло смягчает кожу. И по­этому, когда мы молимся Господи помилуй, то тем самым выражаем, чего желает наше серд­це: «елея благодати Господней». Того, чтобы Господь вошел в наше сердце и исцелил нашу душу, изуродованную страстями.

Великий пост — это время, когда человек находится в пути. Это путь к Пасхе. И по­этому, поскольку’ мы в пути, как ни странно, Великим постом, оказывается, реже богослу­жение. Великим постом каждый день не слу­жится Литургия. Другие службы дневного цикла, суточного цикла остаются, а Литургия не служится. Она служится только по суб­ботам и воскресеньям, но суббота и воскре­сенье считаются в православной традиции праздничными днями в любом случае — это не постовые дни. Это очень важно понять: суббота и воскресенье не входят в число дней Великого поста. Суббота и воскресе­нье — это не пост, поэтому там Литургия служится, а в остальные дни — нет. И толь­ко в среду и пятницу те, кто сугубо желают причаститься, могут прийти в храм и при­частиться. Причащаются они Дарами, кото­рые были освящены заранее, в предыдущее воскресенье, поэтому и Литургия называет­ся Преждеосвященных Даров

И, кстати, тем людям, которые еще не зна­ют церковных установлений, я очень сове­тую: чтобы понять, что такое Великий пост, походите в храм в будничные дни. Хотя бы на полчаса загляните, если есть в вашем городе храмы, в которых ежедневная служба — мона­стырский, скажем, храм. На будние дни хотя бы несколько раз зайдите, и пусть не всю службу, если с непривычки не можете всё выстоять, хотя бы 20 минут, полчаса постой­те, «подышите» этой удивительной атмосфе­рой Великого поста.

Перейдем, наконец, к тому вопросу, ко­торый возникает обычно у всех, когда речь идет о посте. Что с диетой, что с питанием? Зачем, вообще говоря, эти ограничения в пи­ще? Неужели Богу есть какое-то дело до того, что лежит у меня в тарелке? Сказано же в Евангелии: Не то, что входит в уста оск­верняет человека, а то, что выходит из уст оскверняет человека (Мф. 15, 11), то есть злые слова, слова осуждения и гнева. Зна­чит, прежде всего христианский пост никак не связан с представлением о том, что быва­ет пища, которая оскверняет человека или не оскверняет его. Это ветхозаветное деле­ние на пищу «чистую» и «нечистую» в Но­вом Завете уже совершенно не приемлется. Все, что создал Господь, все чисто. Если это съедобно, то что же, — кушай. Не пищей оскверняется человек. Но в то же время, по­чему мы говорим о том, что воздержание в пище бывает необходимо? А потому, что человек целостен. Мы — не просто дух. Человек — это воплощенный дух. И от того, как живет мое тело, очень во многом зави­сит жизнь моей души. К примеру: человек меняет одежду. Как много от этого меняет­ся! Вот женщина одевает вечернее платье — и она уже совершенно другая. Вот она толь­ко что была в телогрейке — она одна, а вот вдруг она поменяла ее на вечернее платье — она уже совершенно другая. И другая не внешне, а она чувствует себя иначе, ощу­щает себя иначе, иначе смотрит! Значит, если даже от одежды зависит жизнь души, тем более она зависит от общего состояния тела. Преподобный Серафим Саровский од­нажды на вопрос о том, как надо поститься, ответил так: «Телу надо дать понять, что оно тоже виновато». Дело в том, что чело­век грешит не телом. Человек грешит своей свободной волей. Не тело виновато в наших грехах, а наша душа. Но тем не менее многие грехи происходят потому, что грех, шевель­нувшийся в моей душе, как резонатором, мегафоном, был усилен моею плотью. И вот, бывает, нужно этот мегафон ослабить, что­бы он меньше резонировал. Пост для этого и служит.

Итак, по мысли преподобного Серафима Саровского, пост — это не главное в жизни христианина, и молитва не главное, и даже милостыня, а главное — это стяжание Духа Святого. А пост, молитва и милостыня — средства для этого.

  • Итак, пост — это не главное.
  • Пост — это дорога к Пасхе.
  • Пост — это средство.
  • Но де­ло в том, что, чтобы правильно пользоваться средством, надо знать — для чего конкретно.

Например, если я подарю молоток и скажу, что с помощью молотка можно собрать маши­ну… ну, это правда. Но вообще-то надо ука­зать, какие именно части в машине могут со­прикасаться с молотком. А иначе вы начнете колотить куда ни попадя, и все эти полуфаб­рикаты, запчасти, могут разрушиться, только и всего.

Так вот, мало сказать, что пост нужен для духовной жизни. Конкретно, для чего имен­но? У поста (в смысле воздержания от мясной, плотной пищи) три смысла.

Первый, который больше всего знаком всем нам и с которого я начал: это знак общецерков­ной солидарности, действие послушания. Цер­ковь благословляет в это время поститься — из послушания ей, из чувства своего единства, соборности с остальными христианами право­славными я буду в это время поститься, хотя мне это тяжело и радости никакой не достав­ляет и т. д. Это первый смысл, который, как я понимаю, большинство церковных людей на самом деле сегодня и принимают.

Второй смысл: пост нужен для того, что­бы сделать душу более независимой от пло­ти, чтобы слегка погасить избыток сексуаль­ной энергии прежде всего. Но и здесь также с самого начала нужно заметить, что в таком случае (во втором смысле) пост приложим не ко всем. Он приложим только к людям, что на­зывается, половозрелого возраста — то есть, может быть, начиная от подростков и кончая тем жизненным циклом, когда плоть уже не возбуждает человека. Значит, что когда, ска­жем, в христианской среде речь идет о посте детишек, то здесь, может быть, имеет смысл им говорить, что вот надо поститься просто из послушания. Но дело вот в чем: ведь можно проще дать человеку понять, что пост — это время такого сугубо личного подвига и время послушания. Для этого у пятилетнего малыша необязательно молоко отнимать. Перестане­те его пирожными до Пасхи кормить, пере­станете ему вкусности печь… Вот он привык, что вы ему ватрушки печете, а вы перестане­те ему ватрушки печь и поясняете, почему не печете, а молоком поите, — для него это будет достаточный пост. А вот в тринадцать лет надо подумать, стоит ли его действительно так упорно мясом кормить или нет.

Но здесь вопрос некоей решимости. Чело­век действительно, всерьез намеревается ог­раничить буйство своей плоти или нет? «По­ловинка на серединку» — как бы смысла нет. И очень часто это то, что вызывает разоча­рование в людях: «Вот я как бы пробовал поститься, а облегчения в искушениях не настало». И вот это тоже, конечно, серьез­ный вопрос, но это вопрос пастырский, что в таком случае делать.

И, наконец, третье значение поста как воз-здержания от тяжелой пищи — это облегче­ние молитвенного труда. Как однажды один старец сказал: «Есть нужно столько, чтобы когда ты встаешь из-за стола, хотелось мо­литься». Если ты встаешь с тяжелым чув­ством, так что о Боге и думать не хочется, значит, переел.

Вот есть благодарственная молитва после трапезы у православных, в которой мы бла­годарим Бога за то, что Он насытил нас зем­ных Своих благ. Затем человек просит: Не лиши нас и Небесного Твоего Царствия. Я по­мню, однажды мой знакомый священник, обладающий хорошей самоиронией, после достаточно плотной трапезы встал из-за стола и говорит: «Ну что, братия, наелись?

Теперь в Царствие Небесное давайте попро­симся». Соответственно, есть нужно так, чтобы не слишком дискомфортно было между вот этой молитвой, что мы просим у Бога, и тем, в какое состояние мы толь­ко что себя привели. Значит, в этом смысле пост — это средство истончения плоти. А плоть — это не тело. Плоть — это та часть нашей души, которая связана с телом. Это те движения нашего сознания и подсознания, наших чувств, которые связаны с нашей сексуальностью, совершенно естественно (ведь сама по себе сексуальность безгре­ховна). Помните, 1-я глава Библии говорит так: И сотворил Бог человека <…> мужчи­ну и женщину сотворил их (см. Быт. 1, 27). Вопрос в том, в какой мере все это опреде­ляет нашу сознательную душевную жизнь. Значит, то, что находится на грани между телом и нашей душой как таковой, нашим духом, — это и есть плоть. Но на современ­ном языке можно было бы сказать, что плоть — это то, что исследует фрейдистский психоанализ. Так вот, плоть — это раковая опухоль, когда наша сексуальность распу­хает за отведенные ей пределы. Как одна­жды русский церковный писатель Сергей

Худов сказал (он был сыном священника, и поэтому потом, в советское время, через лагеря прошел): «Православная Церковь — это не Церковь, которая состоит из беспо­лых людей. Церковь благословляет брак, благословляет влечение мужчины и жен­щины, освящает его. Но одно дело собака, которая сидит во дворе на цепи, и другое дело — та же самая собака, которая забра­лась с четырьмя лапами на мой стол и пожи­рает мой обед». Вот когда та же сексуальная стихия распухает за пределы и становит­ся диктатором — вот это уже плоть. И эту плоть надо поставить на место. И вот здесь, конечно, пост может помочь.

Поэтому проблема не в том, что лежит у меня в тарелке. Объесться можно и постной пищей. Проблема в том, как все это влия­ет на молитвенную настроенность человека. И вот здесь возникает еще одна сложность.

Если сказано, что пост истончает плоть, через эту истончившуюся завесу такая обра­зина может выглянуть! Пост делает челове­ка более прозрачным. И тогда наружу могут начать проступать такие страсти, которые обычно человек в себе более-менее культур­но скрывает.

Однажды у одного старца спросили: «Как можно себе представить, что такое ад?» И он говорит: «Ну, пойди в свою келью. Вынеси из кельи Евангелие и Псалтирь. Запрись. Загради все окна и двери. И не молись! Вот так, один, без молитв, проживи несколько суток, и ты поймешь, что такое ад», — состояние, когда человек один, без Бога, и когда все те мысли и страсти, которые жи­ли в нем, они все там начинают бурлить, и он с ними остается один на один — без Бога, без братии и без духовника. И они на­чинают терзать его и раздирать. Так вот, по­ка человек живет в мире, у него есть какое-то утешение: ближние, книги и еще что-то такое. А вот когда все это отнимается, чело­век остается один на один с собой, оказы­вается, что самого страшного врага, самого страшного зверя я ношу в себе.

Так вот, начинается время поста, истон­чается эта завеса, и как часто бывает, что постящийся человек становится социально опасен, рядом с ним находиться страшно, он жутко раздражителен. Пока он был сыт, он злился только по средам и пятницам. А как только он постоянно чувствует источ­ник беспокойства (а голодный желудок — это постоянный источник раздражения, он не умеет свое раздражение контролировать, он не владеет своей душой, своими эмоция­ми), это раздражение его желудка начинает выливаться на всех вокруг. И поэтому быва­ют случаи, когда опытные духовники запре­щают поститься.

Вновь поймите: пост — это средство для достижения цели. А если человек к этой цели и не идет? Ему неинтересно никакое духовное творчество, духовное делание. Так в его руки молоток влагать опасно. Вот, у нас с вами кружок по сборке автомобильчиков «сделай сам». Запчасти разложены, и каж­дому в руки дается молоток. И оказывается, что один человек совершенно не собирает­ся никакой автомобиль собирать. Он весь­ма раздражителен, а вы ему в руки моло­ток даете. Так он этим молотком, простите, не по болтам стучать начнет, а по головкам. Поэтому духовники иногда запрещают неко­торым людям поститься. Говорят: «Нет, ты лучше спокойно живи. Вместо поста физио­логического (питание) ты лучше Покаянный канон каждый день читай, в храм почаще ходи и попробуй за собой грехи прежде все­го видеть. Это будет твой пост».

Вот в древнем патерике есть рассказ, ко­торый, модифицируясь, и в нашей жизни по­стоянно воспроизводится. Приходит человек к старцу, духовнику, и говорит: «Батюшка! Вот пост наступает, что мне кушать-то?» Или как я однажды слышал от одного священни­ка в советскую эпоху. Приходит женщина и говорит: «Батюшка, вот я работаю в совет­ском учреждении, поститься не могу, пото­му что в столовой там рыбный день только в четверг, все скоромное, и я все время на гла­зах у своего начальника и парторга кушаю. Лишние вопросы будут, если я буду постить­ся. Как мне быть, что есть-то?» В ответ слы­шит: «Все ешь. Людей не ешь».

Главное — воздержание от каннибализма. Людей не ешь: не гневайся, не осуждай, не раз­дражай — это и будет истинная жертва. В этой связи стоит коснуться еще одной детали.

В последнее время возникла проблема, ко­торой не было лет 8 или 10 назад. Появилось, я бы сказал так, постовое извращение. Пони­маете, когда десять лет назад, в советское вре­мя, человек начинал поститься, это значило однозначно: он будет кушать жареную кар­тошку, перемежая ее с рисом и макаронами, и по большим праздникам, если удастся, он купит себе «заморскую» баклажанную икру и время от времени будет добавлять ее на краешек своей тарелки. А больше ничего, собственно, он и купить-то не может. Ну, булку будет на ходу жевать. И пост действи­тельно будет постом.

А сегодня очень часто приходишь в пра­вославный дом, тебе подают «постовой обед»: брюссельская капуста, осьмино­ги, кальмары, устрицы. Все действительно постное. Но если вот так все вместе сло­жить: заграничное варенье какое-то, дже­мы, постные маргарины, кокосовое молоко (оно постное, но молоко), так получится, что на самом деле этот «скромный» пост­ный обед стоит дороже бифштекса. И вот тогда возникает вопрос: а смысл-то нашего поста? Святитель Иоанн Златоуст так пояс­нял смысл поста: «Ты подсчитай, сколько денег стоит твой скоромный обед, когда ты ешь мясо. Затем подсчитай, сколько будет стоить твой обед, если ты будешь без мяса есть, а разницу отдай нищим». Вот это, говорит, смысл поста. Чтоб не просто самому питаться, а чтобы за счет этого об­разовывались лишние деньги, которыми можно было бы помочь человеку.

А сегодня получается феноменальная вещь. У нас это еще не так чувствуется, а вот ино­гда я попадаю в такую ситуацию, в Италии, например. Православный монастырь. И ви­дишь — рыбу они не едят, а мясо едят. Не постом, а вот когда поста нет. Но по рус­ским представлениям, в монастыре есть мясо — это просто беззаконие. Я, конечно, тоже с гневом, осуждающе, на все это гля­жу: «Ну, ничего себе у вас монастырь тут — мясо едите. Рыбки бы купили!» А мне пояс­няют: «Так у нас рыба в два раза дороже, чем мясо». И действительно, любой чело­век, который знаком с западными ценами на продукты, знает — рыба там стоит в два раза дороже, чем куриные ножки, чем мясо. И возникает вопрос: ради чего тогда мона­стырь будет собирать деньги с прихожан, с пожертвований и эти деньги будет тратить на видимость поста? Потому что это види­мость поста — рыбу едят, а на самом деле в это время с рыбой-то лепту вдовы лиш­нюю съедают. Так что вот об этом тоже сто­ит предупредить. Что, наверное, все-таки пост — это время, вновь говорю, когда мы должны быть христианами чуть больше, чем обычно. А быть христианином — это означает не только любить Бога, но и ближ­него своего.

И последнее, суббота и воскресенье не считаются днями Великого поста. Но это не означает, что в эти дни церковный устав предполагает, что дожил до церковного утра и срочно жарь яичницу Великим постом. Нет. Дело в том, что это время, когда чело­век в храме может радоваться. Это время, когда нет покаянных молитв. Время, когда нет литургического поста. Но дело в том, что те две цели, о которых я сказал — облег­чение молитвенности и утеснение плоти — это такие наступательные действия, которые требуют систематичности. За одну неделю эффекта не добьешься, то есть можно до­биться, но если это очень строгий пост бу­дет и т. д.

Я помню первый свой Великий пост, ко­гда поехал к одному священнику на приход и там очень серьезно попоститься пришлось. Так что меня поразило: батюшка был сло­воохотливый (прости, Господи), и в послед­ний день, когда мне надо было уже уезжать, он начал вспоминать духовные истории. Он, конечно, на самом деле целая духовная энциклопедия. Но дело в том, что автобус уже уходит, а он все говорит, говорит, говорит… Наконец, удается последнее благословение у него испросить и надо бежать, иначе не успею на автобус и не доберусь до Москвы… И вот, когда я после недели поста за этим автобусом побежал, вдруг ощутил себя так, как будто мне 12 или, не знаю, 10 лет. Вот у детей радость от бега — чувство, кото­рое очень прочно потом забываешь. Чем быстрее бежишь, тем больше радость; не усталость накопляется, а радость. Я уже давно перестал быть мальчиком, и вдруг по­сле этого поста ощутил такую же радость движения. Ну ладно, это, скажем, почти те­лесная радость, хотя я должен сказать, что действительно при серьезном посте это ра­дость для тела, облегчение для тела, это пра­вда. Неслучайно сегодня так много разных методик лечения голоданием и так далее, но главное — душа, а здесь-то за неделю эффекта достичь не удастся.

Знаете, у мусульман пост какой, да? Вот месяц рамазан наступает, и пока солнце на небе — «глаз аллаха», они не едят. Как толь­ко настала ночь (а ночь определяется тем, что выносят на улицу две нити — белую и черную, и когда невозможно отличить, где из них какая, в какой руке — день кончил­ся, началась ночь), возвращаются по домам. И тут, пожалуйста: плов, и все что угодно будет. До утра поели, утром поспали, и за­тем снова постятся до вечера. (Но должен заметить, что это правило возникло на Ближ­нем Востоке, а там очень темные ночи, на се­вере они почти белые, а там очень резкая грань дня и ночи, поэтому там это правило очень эффективно действует. Я думаю, что мусульмане здесь вряд ли могут по этому правилу поститься. Поэтому они по часам скорее отмеряют — после двенадцати, ска­жем, уже можно кушать.) Так вот, такой пост на самом деле столь длительного эффекта не имеет, потому что ты день как бы провел в та­ком посте, а за ночь столько опять всего набрал, что потом от этого не то что день — неделю надо будет от этого очищаться, из организма все это выводить.

Так вот поэтому и в православной тра­диции, хотя суббота и воскресенье Ве­ликого поста считаются не постными днями, но праздничными, тем не менее, в смысле диеты, так сказать, пост в эти дни продолжается, хотя с некоторым по­слаблением. Иногда в некоторых храмах, в семинариях даже рыба разрешается в вос­кресенье и т. д.

Повторюсь, пост — это не такая иезуит­ская выдумка, как это иногда кажется, пост имеет отношение к таинственным движе­ниям нашей души. И поскольку пост есть путь, и путь этот кончается Пасхой, то вновь стоит заметить, что это то средство, кото­рое действительно оправдано своей целью. В моей жизни был такой случай, когда я не мог поститься Великим постом и встречал Пасху. Вы знаете, радость была совершенно не та. Такое ощущение было, что Пасху укра­ли. В пасхальную ночь зачитывается Великое Слово Иоанна Златоуста: «постившиеся и не постившиеся, приидите все» — для всех это радость, а тем не менее, оказывается, наша душа и даже наше тело устроены слишком мудро. И затем действительно получаешь соразмерно тем трудам, которые ты понес.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *