Самоубийство пред судом пастырей Церкви

Грустное явление приходится отмечать все чаще и чаще за последнее время. Мы говорим о ненормальном отношении современного «интеллигентного» общества к особенно участившимся в наши дни случаям самоубийства.

Забывая, вероятно, что самоубийство есть один из самых тяжких грехов, в которые только может впасть человек, наше общество окружает погребение самоубийцы такими почестями, таким торжеством, которое редко выпадает на долю человека, умершего естественной смертью. Старый обычай, завещанный Церковью — лишать самоубийцу церковного погребения, совершенно игнорируется. Точный закон на этот счет обходится причислением самоубийцы к людям психически ненормальным. Таким путем достигается участие духовенства в погребении самоубийцы, а затем… затем эта ссылка на ненормальность в умственных способностях самоубийцы совершенно забывается, и как в надгробных речах, так и в газетных некрологах самоубийца восхваляется как совершенно здоровый человек, решившийся на самоубийство в полном уме и здравой памяти только потому, что он-де от природы наделен был особенно чувствительной организацией, слишком отзывчивою на все ненормальные явления жизни. Чтобы не быть голословными, укажем на вопиющие факты.

Летом 1895 года в одном из поволжских городов застрелился архитектор, и застрелился по получении известия, что здание, постройка которого была ему поручена, обрушилось и причинило увечья нескольким рабочим. И что же? Местные газеты наполняются восторженными панегириками по адресу покойного, выставляют его человеком со слишком любвеобильным сердцем, называют его даже «жертвой долга». На гроб самоубийцы возлагается масса венков. Его хоронят с редкою пышностью, при громадном стечении народа, чиновного и нечиновного.

Другой случай из недавнего прошлого. В одном из южных городов лишает себя жизни доктор. Он делал одному больному операцию — сделал ее, по свидетельству ассистентов, вполне правильно,  но тем не менее пациент умер от внезапно наступившего осложнения. Доктор, делавший операцию, лишает себя жизни. И опять восторженные похвалы, чувствительные речи, обилие венков и торжественные похороны. Одна из местных газет, газета вообще говоря, очень серьезная и не заслуживающая упреков ни в либеральничании, ни в стремлении угодничать дурным инстинктам толпы, дошла до того, что напечатала длинную статью, восхваляющую самоубийство доктора, называющую его «светлой личностью, освещающей тернистый путь человечества и напоминающею людям, что не иссякли идеалы, к которым должны стремиться сыны света, ревностные исполнители евангельских заветов».

Самоубийца называется «жертвой долга», заслуживающей «глубокого уважения всех лучших людей», так как он «сам произнес над собой роковой приговор, наложил на себя руку, раз он разочаровался в своих идеалах, раз он разуверился в своей науке». Это — «высоконравственная личность», которая вызывает «удивление, граничащее с благоговением».

Мы нарочно привели эти выписки, чтобы показать, какая страшная сумятица воцарилась в понятиях современного общества, когда даже грех самоубийства возводится в идеал и объявляется заслуживающим «удивления, граничащего с благоговением». И всего ужаснее то, повторяем, что эти невероятные, дикие фразы напечатаны в одной из наших лучших провинциальных газет, имеющей обширный круг читателей!

Эти два факта особенно резки, и по поводу их одних можно было бы многое сказать для современного интеллигентного общества, смешивающего трусливое малодушие с высшими подвигами героизма. Да, трусливое малодушие. Мы настаиваем на этом определении, ибо иначе ничем нельзя объяснить эти два самоубийства, столь неожиданно странные. Не жалость же к случайным жертвам руководила волей этих самоубийц! А если и была тут жалость и раскаяние (в чем, однако, раз в обоих случаях не было явной и несомненной вины ни со стороны доктора, ни со стороны архитектора?), то не странный ли способ выражать эти чувства самоубийством? Мы допустим, что в том и другом случаях излишняя нервная чувствительность могла подсказывать и доктору и архитектору, что они являются хотя бы косвенными виновниками происшедших несчастий и что за это они должны быть ответственны по крайней мере нравственно. Это могло быть. Но какое же кому удовлетворение доставили эти два самоубийства? Никакого и никому.

Если застрелившийся архитектор чувствовал себя виноватым в увечьях, полученных рабочими, то почему же он не предпочел обеспечить их и их семьи, выдавая пострадавшим ежегодно вспомоществование из своего заработка? То же мог сделать и доктор по отношению к родным умершего пациента, если он хоть отчасти чувствовал себя виновным. Наконец, тот и другой, как люди русские и православные, могли прибегнуть к добровольному церковному покаянию, что успокоило бы их совесть. Если бы они это сделали, они действительно заслуживали бы полного уважения, и тогда газеты могли бы указать на них, как на строгих исполнителей долга, как на пример, заслуживающий подражания, и тогда, разумеется, никто не посмел бы бросить им упрека в трусливом малодушии.Еще один факт приведем к иллюстрации поразительно нелепого отношения наших «интеллигентов» к случаям самоубийств.

В начале сентября того же 1895 года кончил жизнь самоубийством довольно видный земский деятель в одном из восточных городов европейской России. Это был молодой человек из прекрасной фамилии, владелец громадного состояния, вполне здоровый. Как сообщают газеты, «покойный имел все данные для счастливой жизни, но не захотел ею воспользоваться». Опять торжественные похороны при огромном стечении народа. Тело самоубийцы было отправлено по железной дороге в родовую усыпальницу, причем за печальной колесницей с гробом следовала другая, «сплошь заваленная венками». Кроме того, добавляет корреспондент газеты, «восемь больших металлических венков несли около гроба».

Нами взяты наиболее яркие случаи из последнего времени. Как они, так и целый ряд других менее значительных фактов, почти повседневно случающихся, свидетельствуют о том, что мы совершенно утратили способность правильно оценивать такие прискорбные события, как самоубийства, что мы совершенно удалились от строго церковного взгляда на эти события, что мы как бы не хотим понять, что, устраивая самоубийцам торжественные похороны и принося ко гробу самоубийц венки и похвальные речи, мы как бы возводим самоубийство на степень чего-то естественного и заурядного и тем как бы поощряем других к подражанию восхваляемым нами самоубийцам.

Ввиду этих все учащающихся фактов нашего ненормального отношения к самоубийству и самоубийцам мы считаем нелишним и вполне благовременным напомнить, как смотрит на это наша Церковь, как относятся к самоубийству пастыри наши.

Для примера укажем на распоряжение преосвященного Макария, епископа Томского. Этот доблестный пастырь Церкви «для предупреждения соблазна и смущения совести верующих частыми случаями самоубийств, большей частью сознательных и вызываемых эгоизмом в высшей степени его развития, пресыщенностью жизнью и тем состоянием, которое обыкновенно обозначается термином taedim vitale, предложил консистории сделать распоряжение по епархии, чтобы:

1) священники во всех случаях самоубийств со всею точностью и неотступно руководствовались указанными законоположениями и церковными правилами;

2) погребали по христианскому обряду, на православных кладбищах, с церковным отпеванием и совершением панихид только тех самоубийц, о которых судебно-медицинским исследованием удостоверено и известно всем и каждому, что они лишили себя жизни в явном и очевидном безумии, сумасшествии или беспамятстве, а от погребения самоубийц сознательных отказывались;

3) в остальных случаях самоубийств, именно сомнительных или не явно сознательных, не препятствовали на основании судебно-медицинских удостоверений предавать тело земле на указанном ими (священниками) месте и немедленно доносили епархиальному начальству с прописанием всех обстоятельств дела и своего заключения, не отказываясь, до воспоследования распоряжений по сему предмету, проводить тело к могиле с пением только «Святый Боже» и совершением краткой литии вне церкви, что представляется их личному усмотрению;

4) предварительно разъясняли родственникам таких самоубийц, что погребение по церковному чину и затем отправление панихид и поминовение могут быть совершаемы только с особого распоряжения епархиального начальства, о чем они, родственники, сами должны ходатайствовать, с представлением всех данных, могущих вызвать благоприятное и желательное решение дела».

Мы обращаем особое внимание на это распоряжение преосвященного Макария, так как оно предвидит все возможные случаи и, будучи в известных случаях безусловно строгим, допускает как исключение некоторое смягчение этой суровости по усмотрению священника.

В заключение приведем небольшой отзыв преосвященного Феофана Затворника, чья высокая мудрость, соединенная с глубоким знанием сердца человеческого и с чудным даром предвидения, неоднократно проявлявшимся, должна служить для верующих особенно надежным руководством. В частном письме на вопрос, можно ли молиться за самоубийц, он отвечает: «Можно ли молиться за самоубийц?! Церковь не велит, как же сыны и дщери ее будут молиться? Мысль, что можно молиться о тех, кои удостоены церковных похорон, разрешает молитву, предполагая, что разрешившие церковное погребение не признали убийцу убившим себя сознательно».

«Мне иногда думается, что можно молиться дома в своей частной молитве. Но тут проглядывает покушение показать, что ты милосерднее Церкви и даже Самого Бога… Довольно ограничиться жалением о нем, предавая участь его безмерному милосердию Божию».

Вот на что хотели обратить мы внимание современного «интеллигентного» общества. Самоубийства слишком участились за последнее время. Они приняли характер какой-то эпидемии. Чтобы бороться со злом, надо понять его и усвоить себе правильный взгляд на его характер и размеры. Разумеется, этому весьма поможет голос пастырей Церкви.

Воскресные чтения, 1895

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *