Против страха смерти

Где мы найдем утешение и успокоение против ужасов смерти? Только в слове Божием. Оно сообщает нам все, что только нужно знать в успокоение и утешение примысли о смерти. При свете Божественного откровения тайна смерти для нас ясна и мысль о смерти светла и утешительна.

Нас страшит неизбежность смерти. Правда, все мы помрем, только не в одно время. Но смерть не есть необходимое свойство нашей природы; сама по себе она есть явление чуждое, противное нашей природе, потому-то нами и овладевают скорбь и боязнь при мысли о ней. Было время, когда человек не знал смерти и не боялся ее. Нам не известно точно, сколько времени продолжалась эта блаженная райская жизнь людей, но знаем, что если бы первосозданная чета, Адам и Ева, не нарушили заповеди Божией в раю, если бы не согрешили, то и не умерли бы, а жили бы вечно в общении с Самим Богом и святыми Ангелами, не умирали бы и все потомки их. Но как только первый человек согрешил, то, как неизбежное следствие греха и как наказание за грех, явилась и смерть. Человеком грех вошел в мир, и грехом смерть (Рим. 5, 12); Оброцы греха смерть (Рим. 6, 23). Грех и смерть перешли от Адама к нам, как от корня к его ветвям, как от мутного источника к его потокам. Смерть сделалась таким образом достоянием всех людей, никто не может ее избежать. Река времен, протекающая от начала мира доныне, протекающая с лишком семь тысяч лет, уже унесла с собой ряды племен и народов, и никто от самых малых и бедных до самых знаменитых людей, являвшихся в разные времена и среди разных народов на свет й делавшихся виновниками и двигателями великих исторических событий, никто из них не мог устоять против общего течения всеразрушающего времени, платя оброк греха, — все умерли. Очередь за нами. Но не страшись этого, человек. Премудрость Божия самое наказание за грех — смерть — обратила нам во благо.

Смерть для нас есть отрада и успокоение. Каким же образом?

Всякий сознает, что теперь земля не рай, что грех породил в мире много зла и бедствий, так что мало в жизни радости и приятностей, и эта малая доля радости и утехи — следы отеческой любви со стороны Бога, Который оставил нечто несчастным детям, чтобы они не пришли в совершенное малодушие. Но худых сторон эта жизнь имеет гораздо более. Грех так глубоко проник в нашу душу, что мы испытываем его действие во всю свою жизнь, с первого проявления нашего сознания и до самого гроба, в различных видах. Он отражается во всех наших делах и поступках, накладывает свою печать на всех самых, по-видимому, чистейших намерениях, нарушает покой душевный среди самых мирных и благородных занятий. Грех расстроил все наши душевные силы, и не только расстроил их, но и произвел разлад и нестроение между душой и тем, что вне души, во всем видимом мире. В нас плоть с дурными наклонностями, привычками, страстями, среди нас нищета, болезни, перед нами зависть, злоба врагов, вражда видимой природы в том или в другом виде, под нами темная адская сила со своими постоянными кознями и ухищрениями. Весь окружающий нас мир усеян, так сказать, соблазнами и дает нам только заботы и печали, так что жизнь наша и начинается плачем, и кончается болезненными вздохами. Одну часть жизни проводим без сознания, другую в заботах и скорбях, третью в изнеможении. Прошедшее время оставляет после себя воспоминание о горестях, настоящее томительно, будущее страшно своей неизвестностью. И все это отравляет нашу жизнь и ложится на нас тяжелым бременем. Справедливо один ветхоза ветный праведник, испытавший в жизни много скорбей, сказал, что жизнь человека есть война (см. Иов. 7,1), или борьба с плотью, миром и диаволом. И эту тяжесть жизни испытывают не только бедные, но и богатые. И через груды золота льются горькие слезы, и в великолепных чертогах слышатся часто вопли и стоны, как и в убогих хижинах; нередко лютая тоска гложет сердце и под пышной одеждой, как и под ветхим рубищем.

Нынешний девятнадцатый век богат реформами, благотворительными учреждениями; но насколько он умалил горькую чашу скорбей и нужд в обществах человеческих? Немного. Науки в своих применениях к жизни содействуют счастью и благополучию человека на земле; науки тщательно изыскивают средства, как бы уменьшить сумму страданий человеческих, но и в нынешний просвещенный век не везде ли слышатся воздыхания и неудачи? Не признают ли в себе и вокруг себя все если не гласно, то тайно порядок вещей неестественным, извращенным, не жалуются ли, не вопиют ли все с большей или меньшей силой на тяжесть временной жизни? Что же было бы с нами, если бы мы жили вечно, и скрытый в глубине нашей природы грех пребывал в нас вечно, и зло усиливалось и возрастало до беспредельных размеров? Где найти было бы столько горьких слез, чтобы можно было оплакать бедственную судьбу нашу? Где бы нашли утешение для больного, прикованного к одру неисцелимой болезнью? Чем успокоили бы изможденного старца, безнадежно желающего встретить смерть, как великого своего благодетеля? Чем отерли бы слезы обиженного, обесславленного и угнетенного силой и злобой? Что было бы, если бы человек в этой исполненной бедствиями стране жил вечно, вечно томился и не имел надежды успокоения? Жизнь людей не уподоблялась ли бы тогда страшной картине кораблекрушения на бурном море, где бывают слышны одни вопли, стоны и крики? Велика же и неизреченна любовь Божия к нам, обратившая жесточайший бич рода человеческого, праведное воздаяние нашего преслушания, в орудие милости и спасения от больших и неизобразимых зол! О смерте, коль горька твоя есть память человеку мирно во имениих своих живущу… (но) добр суд твой есть человеку требующему и умаляющуся крепостию, в последней старости сущему и пекущуся о всех и неверствующу и погубивиіу терпение (Сир. 41, 1-4), — взывал премудрый сын Сирахов. Не напрасно Бог запретил Адаму по падении его вкушать плодов от древа жизни в словах: и ныне да не когда прострет руку свою и возмет от древа жизни и снест, и жив будет во век (Быт. 3, 22), — заключается глубокая мысль. Со стороны Бога самое отеческое попечение в том, чтобы человек, вкусивши плодов древа жизни, не жил вечно в скорбях и страданиях. Итак, не ужасаться мы должны при мысли о неизбежной смерти, а радоваться и благодарить Бога за то, что Он в смерти полагает предел нашим воздыханиям и страданиям, неразрывно соединенным с греховным состоянием нашей природы.

Страшна нам кажется смерть своими вестниками — болезнями и недугами. Тяжело переносить лютую, продолжительную предсмертную болезнь! Но нам неизвестно, какой мы смертью помрем. Нельзя сказать, что мы непременно умрем после тяжких болезней, ибо нельзя сказать, чтобы болезни были непременными вестниками и спутниками смерти. Иногда жизнь человека угасает тихо и постепенно, как догорающая лампада, и без особенных болезненных потрясений спокойно прекращает течение свое. Такой описывается кончина патриарха Иакова и такова была других ветхозаветных людей, о которых говорится в Писании, что они уснули в мире с отцами своими, такова кончина многих праведников. Они не умирают, а как бы засыпают или отходят от нас с миром в другую страну. Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко… с миром, — говорит праведный Симеон, готовясь перейти в загробный мир. Наступил день кончины преподобного Марка Фраческого, и сказал он брату своему Серапиону: «Брате Серапионе, велик для меня нынешний день, паче всех дней жизни моей — ныне разрешается душа моя от плотских страданий и идет успокоиться в обители небесные. Ныне почиет тело мое от многих трудов и болезней, ныне примет меня свет покоя моего» (в это время вертеп, в котором он жил, осветился светом), — и мирно скончался (Четьи-Минеи, 5 апреля). Святой Иларион в час своей смерти говорил: «Изыди, душа моя, что боишься? Изыди, что смущаешься? Восемьдесят лет служила ты Христу, и смерти ли ты боишься?» И с сими словами он мирно предал дух свой Богу (Четьи-Минеи, 21 октября). Святой Иоанн Златоуст в день своей кончины совершил Божественную литургию, причастился Святых Тайн и после продолжительной молитвы, сотворив благодарение Богу, простился с окружавшими его, возлег и сказал: «Слава Богу о всем». Потом, сотворив крестное знамение, изрек последнее слово: «Аминь» и предал дух свой Богу (Четьи-Минеи, 13 ноября). И эта спокойная и безболезненная смерть праведника так же естественна, как естественна лютая смерть грешника (см. Пс. 33, 22), терзаемого перед смертью муками совести и безутешным сожалением о разлуке с миром, к благам которого он привязан был всей душой. Праведник всю жизнь готовится к смерти, постоянно помышляет о ней, и эта мысль, расширяя и просветляя его взор на мир, побуждая смотреть на все земные вещи и пользоваться ими правильно, внушая ему сознание его нищеты и бедности, ведет его к нравственному совершенству. Вот почему святые люди употребляли различные средства для укрепления в себе памяти о смерти. Одни, например, для этого удалялись от суетного мира в пустынные места, другие часто посещали кладбища. Святой Марк (Гробокопатель) проводил иноческую жизнь в копании в пещерах могил для усопшей братии (Четьи-Минеи, 29 марта). У святого Иоанна Милостивого стоял в келии гроб, на который он часто взирал (Четьи- Минеи, 12 ноября). Мысль о смерти так глубоко напечатлелась в душе преподобного Симеона Нового Богослова, что как на себя, так и на других он не иначе смотрел, как на мертвых, отчего никакая красота не пленяла его, и обычные движения плоти замирали при самом появлении своем. В праведном человеке, при его строгом воздержании, утончающем тело, при полной покорности тела духу, в продолжение жизни, можно сказать, уже совершается разлучение души с телом, так что чем более праведник живет на земле, тем более отрешается от тела, возносится духом к Богу, приближается к миру духовному. И для Ангела смерти нет нужды ни в каком усильном действии, — иногда довольно одного легкого, так сказать, дуновения, чтобы прервать тонкую нить, соединяющую смертное с бессмертным. Но пусть болезни и недуги предваряют нашу кончину. Они имеют особенное для нас значение. Это — благие вестники Божии, посылаемые Господом для приготовления человека к загробной жизни.

В самом деле, как эти вестники бывают спасительны для человека, внимающего им! Человек так бывает привязан к земной жизни, сердце его так сродняется с удовольствиями и благами мирскими, что мысль о суете всего земного и вечной загробной жизни реже всех мыслей посещает его душу, и чтобы возбудить и утвердить в ней эту мысль, для сего иногда недостаточно бывает самых сильных убеждений слова, самых очевидных доказательств ума. Но в огне болезненных ощущений перегорает все нечистое души нашей. Совсем переменяется человек во время болезни. Пораженный болезнью, он видит, что каждую минуту подвергается опасности умереть. Естественно при этом, что сердце его отрывается от предметов земных, хладеет к ним, мысль переносится в загробную жизнь, является ясное сознание греховности и потребности истинного сокрушения и раскаяния перед Богом во грехах и желание воспользоваться всеми средствами спасения, какие подает при этом Святая Церковь. Вот драгоценные плоды той проповеди, какую поведают человеку безмолвные вестники смерти — недуги и болезни! Нужно быть ослепленным миролюбцем и неверующим в загробную жизнь, чтобы и на болезненном одре не подумать ни о чем, кроме сего мира и земных благ. Так грешному человеку и болезни нужно просить у Господа, болезни такой, которая предварила бы час смерти и произвела в душе его плоды сокрушения и покаяния во грехах. Как часто и усердно, посему, должно молиться нам ко Господу молитвой пророка: скажи мне, Господи (через болезнь), кончину мою и число дней моих, какое оно (Пс. 38, 5).

Страшнее нам кажется смерть внезапная, насильственная, ибо она неожиданно и быстро переносит человека в другой мир, между тем как каждый из нас считает за последнее и самое драгоценное благо в земной жизни отойти из нее совершенно приготовленным к жизни новой, ожидающей нас за гробом, отойти очистившись благодатью Божиею от всех вольных и невольных грехов, принести в них истинное покаяние. Случается, что люди застигаются каким-либо бедствием, например землетрясением, наводнением, пожаром, и в большей части этих случаев еще не отнимается совсем время для покаяния. Беспечность, с какой человек предается греху, перед лицом смерти вдруг может рассеяться и смениться глубоким и сердечным раскаянием. И одна минута такого покаяния может быть дорога перед Богом и может взывать к престолу милосердия Божия, как видим из примера висевшего на кресте покаявшегося разбойника. Но бывают такие случаи внезапной смерти, когда не дается человеку и минуты для покаяния. И эта смерть кажется нам особенно страшной. Но кто твердо верует в Бога и в Промысл Его, тому не должна казаться особенно страшной и внезапная смерть. В самом деле, если верующий постоянно готовится к переходу в загробную жизнь, если он вполне покоряется непостижимым для человека путям Божиим и жизнь свою всецело предает в волю Божию, если он верует, что и волос с головы человеческой не упадет без воли Божией, то может ли приводить его в трепет мысль о внезапной смерти? Без сомнения, нет. Страшна внезапная смерть для человека, преданного порокам и страстям. И беззаконная жизнь скорее может уготовить и кончину неожиданную и внезапную. Что говорят естествоиспытатели, когда замечают частые удары грома над одним каким-либо местом? Заключают, что здесь есть или много металлических частей или таких испарений, которые заражают воздух и могут воспламеняться от электрической искры. Подобное этому и мы должны делать заключение, видя среди нас нередкие случаи внезапной смерти.Стало быть, в нас есть причины, привлекающие на нас праведный гнев Божий внезапную смерть, стало быть, в нас есть или жесткость, подобно металлической, нечувствительность к гласу Божию, постоянно призывающему нас ко спасению, или в нас есть вообще такая нравственная нечистота, которая естественно вызывает огненные стрелы гнева Божия. Но внезапная смерть не есть только праведный гнев Божий, поражающий беззаконную жизнь, она есть и милость Божия к нам, ибо случаи внезапной смерти — для нас живая, убедительная проповедь, или глас Божий, зовущий нас к немедленному покаянию.Мы обыкновенно любим откладывать свое обращение к Богу до другого времени, думаем, что можем покаяться в своих грехах перед смертью, во время предсмертных болезней; но случаи внезапной смерти ясно учат нас, что такая надежда неосновательна и что каждый час, каждую минуту нужно быть готовым к встрече смерти. Нужно при этом сказать и то, что умирают внезапной смертью не одни только тяжкие и как бы отверженные Богом грешники. Упавшая Силоамская башня подавила восемнадцать человек. Что тогда сказал Господь народу? Мните ли, сказал Он, яко тии должнейиіи бяху паче всех живущих в Иерусалиме? Ни, глаголю вам, но аще не покаетеся, вси такожде погибнете (Лк. 13, 4-5). Не грешнее, а даже гораздо лучше других нередко бывают те, которые умирают внезапно. Святитель Василий Великий имел четырех братьев и пять сестер. Семейство это, как известно, было очень благочестивое. Как Василий Великий, так и два брата его достигли епископского сана и причислены Православной Церковью, как и две сестры их Макрина и Феозва, к лику святых. Но один из членов этого благочестивого семейства, брат Василия Великого — Навкратий, умер неестественной смертью. Отправился он с другом своим Хрисанфием ловить рыбу в реке, и оба они запутались в рыболовных сетях и утонули. Преподобный Афанасий Афонский был раздавлен обрушившимся зданием и под развалинами его скончался, между тем как всем сподвижникам его известна была его святая жизнь, а после даже засвидетельствована и чудесами от мощей его Богу (Четьи-Минеи, 5 июля). Внезапной смертью иногда умирают невинные младенцы. Многих Милосердый Господь восхищает от земли для того, да не злоба изменит разум его или лесть прельстит душу его (Прем. 4, 11). Для благочестивых людей внезапная, но лютая кончина служит последним очищением душ их от всего, что могло оставаться в них нечистого. Один отшельник, возвращаясь из города, где продавал свое рукоделье, в свою пустыню, увидел благочестивого старца, своего наставника, растерзанным гиеной. Отшельник, увидя такую кончину старца, залился слезами. Но плачущему явился Ангел и сказал: «Не плачь по твоему учителю; твой наставник хотя во всем угоден был Богу, однако и у него был один порок, от которого он и очищен злой смертью». В объяснение случаев насильственной смерти святитель Иоанн Златоуст говорит: «Когда видишь, что некоторые или при кораблекрушении погибли, или задавлены домом, или потонули в реке, или другим насильственным образом окончили жизнь, между тем как иные или подобно им или еще хуже грешат, однако остаются невредимы, не смущайся и не говори: «Отчего это согрешающие одинаково не пострадали одинаково?» Бог одному попускает быть убитым, облегчая тамошнее наказание ему или пресекая греховность его, чтобы, продолжая жизнь нечестивую, не собирал большее на себя осуждение, а другому не попускает такой смерти, чтобы, наученный казнью первого, он сделался благонравнее». И вообще, Святая Церковь не считает умерших внезапной смертью за погибших и отверженных Богом. Она назначила день — мясопустную субботу, в который с другими умершими она молится и за скончавшихся нечаянной смертью.

Таким образом, мысль о смерти, какова бы она ни была по своему свойству, предварялась ли бы она продолжительной болезнью или была бы внезапная, не должна приводить нас в трепет и ужас, если мы только веруем в Бога и в Его святой Промысл.

Страх смерти еще более слабеет при надежде получить те нетленные неизреченные блага, которые ожидают нас по ту сторону гроба. Было время, когда это светлое загробное Царство не было доступно человеку. Едва не от самого начала своего существования небо и земля разделились между собой великой и непроходимой бездной. Усиливающиеся пороки и страсти утвердили эту бездну и затмили последние понятия о Небесном Царстве, так что человек становился сам для себя загадкой. С неба сияли молниеносные стрелы гнева Божия, поражавшие беззаконную жизнь. Чем дальше стал от человека рай, тем ближе стал к нему ад. Эта бездна, беспрестанно поглощавшая людей и не насыщавшаяся никакими жертвами, низвергаемыми в ее челюсти смертью, казалось, готова была поглотить весь род человеческий. Каждый, умирая, по самой природе своей, глубоко проникнутой растлением, был уже добычей ада. Люди праведные, даже отцы верующих, говорили о себе, что они через смерть нисходят в ад (см. Быт. 37, 35). Правда, в ветхозаветные времена были два человека, которые живыми взяты были от земли, Енох и пророк Илия. Но куда именно они вознеслись, нам неизвестно; как сказано о пророке Илии, яко на небо (4 Цар. 2, 11). И эти праведники скрылись из мира, как мгновенный блеск молнии, предоставив людям теряться в догадках о месте их пребывания. Остальные потомки Адамовы были наследниками ада, который, по-видимому, готов был навеки утвердить над миром свое владычество. Так было до времени Спасителя мира — Иисуса Христа, Который Своими страданиями и крестной смертью вывел человека из той бездны зла, в какую поверг его грех. Он сокрушил вечные врата ада, содержавшие от века узников (см. Еф. 4, 8-9; Кол. 2, 15), низложил державу смерти (см. Евр. 2,14), возвел в блаженное состояние ветхозаветных праведников и всех оказавшихся достойными Небесного Царствия (см. Мф. 8,11; Евр. 12, 22-23), нам всем отворил двери этого Царства (см. Мф. 16, 19) и указал путь к этому блаженству в живой, деятельной вере (см. Ин. 3, 36; Рим. 1, 17; 4, 5) и, таким образом, опять соединил небо с землей. Облеченные плотью, ослепленные грехом, не видим мы теперь этого блаженства. Небо еще дальше от неверующего. Нет живой веры в душе, тогда душа знает и видит только то, что поражает ее чувство, живет в круге вещей, попеременно являющихся ей, и это окружающее и осязаемое заслоняет для нее все, что выше земного и видимого.Но в ком есть живая вера, тот живет мыслью о будущей жизни.

В самом деле, посмотрите очами веры на небо: что оно для нас? Наше истинное отечество, наше вечное райское жилище (см. Лк. 23, 43; 2 Кор. 5, 1; Флп. 3, 20). Блестящие звезды, лучезарные миры, рассеянные на небесном пространстве в безмолвной синеве ночей, кажется, повторяют верующему в огненных чертах евангельские обетования и над его головой изображают его славную будущность. Что для верующего земля, на которой мы живем? Пространная нива, куда повергаются тела, как семена, из которых в последний день мира неведомым для нас образом произрастет новое, легкое и бессмертное тело, как из малого сотлевшего семени дивно возникает свежий красивый колос (см. 1 Кор. 15, 36-38, 42-44). Самые пропасти земные, бездны морские кажутся верующему как бы матерними недрами, в коих человек перерождается в неистление, и образы этого будущего славного воскресения тел верующий видит в многочисленных явлениях видимой природы, видит, например, и в бабочке, восстающей из своего паутинного гроба, распускающей крылья и делающейся летающим насекомым, и в зеленеющем поле, расцветшем после холодной мертвой зимы, покрывающей землю снегом, как бы белым саваном, и в восходящем утреннем солнце, являющемся как бы с новым блестящим светом по прошествии темной ночи. Что для верующего гробы, вмещающие тела умерших? Узкие двери, сквозь которые души, оставляя тело, переходят в высший мир и сквозь расселины которых мерцает для нас райский свет вечной жизни. Что для верующего вообще мир сей? Это не машина, где все движется по закону мертвой необходимости (как некоторые ученые века сего думают), и не есть такая страна, в которую мы случайно заброшены и оставлены на произвол судьбы; мир для верующего есть временная обитель или временный дом, в котором живут люди, как дети, под надзором и попечением чадолюбивого Небесного Отца и воспитываются для вечного блаженства (см. Иак. 1,17; 1 Ин. 3,1; Евр. 12, 6-7). При таком взгляде на мир и жизнь, чем должна казаться верующему, наконец, и самая смерть? Это переход из одной жизни в другую, переход от временного, изменчивого к вечному, постоянному, нетленному, из юдоли плача к обителям Отца Небесного (см. Еккл. 12,7), это начало новой совершеннейшей жизни, это сон плоти в недрах земли (см. Ин. 11, 11), правда, сон глубокий, вековой сон, но все же временный, имеющий смениться отрадным пробуждением. Через смерть верующий ничего не теряет, напротив, только приобретает (см. Флп. 1, 21). Если через смерть он лишается земных благ и всех удовольствий земного мира, зато за гробом он не будет знать ни забот, ни болезней, ни плача, ни воздыханий (см. Откр. 21, 4) и будет наслаждаться уготованными Спасителем такими небесными благами, каких в настоящем состоянии он не может ни сердцем ощущать, ни объять мыслью, каких ни око не видало, ни ухо не слышало и которые несравненно выше всех земных благ (см. 1 Кор. 2,9). Не страшит верующего и разлука с родными и друзьями, ибо он уверен, что в будущей жизни он не только свидится опять с ними, но и найдет лучших друзей в лике Ангелов, святых и в лице Самого Бога (см. Флп. 1, 23; 1 Фес. 4,17). Не смущает верующего, что покидает жену и детей, ибо вручает их попечению Отца сирот и вдовиц. Не жалко верующему потерять тело, которое обыкновенно человек любит нежить и лелеять и которое во гробе истлевает, ибо он знает, что тело есть покров души или как бы одежда, которую он только на время с себя снимает и которая некогда снова соединится с оживлявшей тело душой, восстанет из гроба в лучезарном сиянии и озарится вечной славой. Не может страшить верующего и перемена белого света на гробовой мрак; он не боится сени смертной, уверенный, что душа его еще теснее соединится с Богом (см. Пс. 22, 4; Ин. 1, 4-5), источником всякого света.

На смерть как на приобретение смотрели и все святые отцы и учители Церкви. Их учение и рассуждения о смерти тем более для нас важны и утешительны, что они, имея светлый, богопросвещенный ум и чистые сердца, способнее нас были проникать в тайны загробной жизни и сами на себе испытали силу тех оснований для утешения в смертных случаях, какими они старались успокоить в этих случаях других. Поэтому здесь не лишнее представить хотя некоторые места из учения отцов и учителей Церкви о значении для нас смерти.

Блаженный Августин, утешая в письмах друзей своих в их скорби о потере близких им людей, высказывает мысль, что смерть не есть конец жизни, что умершие по телу спят в могиле, по душе же они живут новой жизнью за гробом, где мы опять увидимся. «Твой брат жив, — писал Августин к девице Сапиде, сильно скорбевшей об умершем своем брате Тимофее, диаконе Карфагенской Церкви, — и так как ты можешь с ним жить вечно, то пребывай твердой и устойчивой в добродетели… Господь, призвавший к Себе душу твоего брата, снова даст ему тело, которое Он взял у него только на короткое время… Не погибнет та смертная часть твоего брата, которая в земле, та часть, с которой он находился при тебе, которая беседовала с тобой, посылала те сладкие твоему сердцу приветствия, по которым ты узнавала его даже тогда, когда и не видела его. Если таким образом ни его тело, ни даже один волос его не уничтожится и если он, погребенный на короткое время, должен измениться на нечто лучшее, и притом навеки, то мы гораздо более имеем причину радоваться в надежде на блаженную вечность, чем печалиться о столь краткой разлуке».

Также утешительно говорит о жизни за гробом святитель Амвросий, епископ Медиоланский, в своих речах по случаю смерти близких ему лиц. По случаю смерти молодого императора Валентиниана, умерщвленного одним язычником (15 мая 392 г.) в день, в который он хотел принять святое крещение, он говорит: «Валентиниан жив, и его жизнь блаженная навеки. Поэтому, по словам апостола, не скорбите, как прочие, не имеющие надежды. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших во Иисусе Бог приведет с Ним (1 Фес. 4, 13-14). Следовательно, те живы, для которых предстоит воскресение. Если язычники, не имевшие надежды воскресения, утешались только тем, что умершие окончательно лишаются чувства и жизни и поэтому не имеют никакой скорби, то нас вера учит, что смерть есть конец грехов и что через воскресение снова должна восстановиться жизнь. То только может нам причинять скорбь, что Валентиниан умер в цвете возраста, не успел вполне осуществить возлагаемых на него надежд. Но так как он уже долгое время боролся за добродетель, то в нас вместо скорби должна явиться сладостная радость… Он (Валентиниан) не получил еще таинства Крещения, но это зависело не от него, не от его воли; со своей стороны он сильно желал его… Следовательно, он имеет уже ту благодать, какую он желал получить. Он возродился в своем желании, как мученики в своей крови».

Прекрасные мысли о жизни и смерти находятся в творениях святителя Василия Великого. Жизнь, по учению его, есть недолгий путь; мы путешественники, цель нашего земного путешествия есть гроб, к которому подходит иной скорее, другой дольше, и все это происходит по воле Божией. Земля есть гостиница, принимающая сегодня одного, завтра другого. «Если мы обратимся, — утешает святитель Василий Великий друга своего Нектария, лишившегося своего единственного сына, — если мы обратимся к тому дару Божию, который вложен в наши сердца, именно к здравому разуму, который и в счастии умеет сдерживать наши души в границах, и в несчастии напоминает нам, что эта жизнь подвержена напастям и что Богу не угодно, если верующие во Христа чрезмерно оплакивают отшедших вместо того, чтобы иметь живую надежду воскресения, и что Судьей уготованы прекрасные венцы славы за борьбу геройским страдальцам, то, может быть, для нашей скорби будет некоторое облегчение. Поэтому я увещеваю тебя, чтобы ты, как отважный боец, не обращал внимания на глубокую рану, не изнемогал под тяжестью скорби, не допускал своего сердца приходить в смущение, но постоянно был твердо убежден в том, что посылаемое нам мудрым и любвеобильным Богом, как бы тягостно оно ни было, следует принимать, как нечто хорошее, хотя бы от наших глаз и были сокрыты основания Божественных действий. Он хорошо знает, что дать каждому, что для него полезно, и на каком основании. Он неравномерно назначает нам границы жизни. Мы должны во всем находить любовь Божию к нам и не печалиться о том, но припоминать великодушные и удивительные слова, вышедшие из уст великого страдальца Иова, когда он увидел своих детей мгновенно пораженными смертью во время пира: «Господь дал, Господь и взял; как угодно Богу, так и случилось». Пусть эти слова будут и нашими словами… мы не лишились сына, но только возвратили его Тому, Кто одолжил нам его; его жизнь не иссякла, но изменилась на лучшую. Наш возлюбленный удалился не под землю, но на небо. И час разлуки не продлится долго, потому что мы все приблизимся тем же самым путем к одному и тому же пристанищу, в которое один уже вошел, другой только приближается, третий еще готовится идти».

Святитель Григорий Богослов в надгробном слове, произнесенном им по случаю смерти своего брата Кесария (368 г.), говорит: «Всякая душа добрая и боголюбивая, как скоро по разрешении от сопряженного с ней тела, освободится отселе, приходит в состояние чувствовать и созерцать ожидающее ее благо, а по очищении или отложении (или еще не знаю, как и выразить) того, что ее омрачало, услаждается чудным каким-то услаждением, веселится и радостно шествует к своему Владыке… Он (Кесарий) не изъясняет более тайн философии, но на небе он получит гораздо большую силу; перед ним открыта будет великая книга мудрости, в которой содержатся все положения учености; кто взглянет в нее, тот в одно мгновение сделается гораздо ученее всех мудрецов жизни, взятых вместе. О, как прекрасно созерцать, быть у Христа!» Это надгробное слово заканчивается желанием Григория Богослова скорее соединиться за гробом с умершим братом, обещанием ежегодно поминать его заупокойным богослужением и молитвой, чтобы Господь поселил душу Кесария в Небесном Царстве.

«Смерть, — говорит святитель Иоанн Златоуст в одной из своих бесед, похитила у тебя сына, и ты вспомни о святом Иове, у которого смерть отняла всех его десятерых детей, и насильствен и печален был их род смерти. И не говори мне: Иов не я, и я не Иов; он мог перенести это, а я не могу, потому что ты не видишь, что через это ты заслуживаешь величайшего осуждения и самого незначительного оправдания, так как тот жил задолго до милости и закона, когда еще не излилась полнота оправдания, когда трудно было побеждать грехи, когда господствовало проклятие и смерть возбуждала ужас. В настоящие дни, напротив, легко побеждать это присутствием Христа, Который обильно подает нам столько благ и столь великую помощь для добродетели».

Блаженный Иероним, утешая некую Павлу, скорбевшую об умершей своей дочери, говорит ей от лица сей умершей: «Мать! Если ты желаешь мне лучшего… то не нарушай моего покоя своим плачем. Ты полагаешь, что я одна; но, напротив, как приятно то общество, которым я наслаждаюсь, и как много вижу я здесь таких, кого я прежде не знала. Я подле Марии, Матери Господа, я подле святых жен, хвалу коих возвещает Евангелие. Ты соболезнуешь о мне, что я оставила мир, а я сожалею теперь о судьбе твоей и родственников, остающихся еще во власти времени, вынужденных каждый день бороться со множеством грехов, которые грозят ввести вас в погибель».

Из этих мыслей отцов и учителей Церкви о смерти мы видим, что они на земную жизнь смотрели, как на скоропреходящее явление, как на приготовление к будущей жизни, на смерть смотрели, как на сон, и вполне были уверены, что за гробом истинно верующим уготовано вечное неизреченное блаженство. Руководясь таким взглядом, древние благочестивые христиане считали день кончины последователя Христова не днем сетования и скорби, а днем радости, день кончины его называли днем его рождения. Доныне Святая Церковь называет смерть преставлением.

И не на словах только святые люди проповедовали эти истины. Жизнью своей они вполне подтверждали то, чему учили других, так что жизнь их была живым образом и примером их учения. Стремясь к загробной жизни, они презирали все удовольствия мира и желали только того, чтобы поскорее разрешиться и быть со Христом (Флп. 1, 23). Префект (губернатор) Модест уговаривал святителя Василия Великого перейти на сторону ариан и начал непоколебимому исповеднику истинной веры грозить изгнанием, лишением имущества и смертью. Тогда святитель отвечал: «Изгнания я не боюсь, ибо вся земля Господня; отнять имущество нельзя у того, кто ничего не имеет; смерть для меня будет благодеяние, ибо скорее соединит меня с Господом, для Которого живу и тружусь». Но что сказать о тех святых, которые умерли мученической смертью? Смерть мученическая есть самая ужасная, лютая смерть. Ужас проникает сердце при чтении сказаний о мучениках. Чрезмерно жестоким и разнообразным мучениям подвергали их — куски плоти отлетали от них, но ни одного вздоха, ни вопля не вырывалось из уст этих великих подвижников веры. Смело, без малейшего следа страха смерти выступали они на боевую арену и лютую смерть встречали с небесной радостью и тихим, спокойным взором, устремленным к небу. И не только юноши и крепкие возрастом мужества, но и немощные по природе девы, немощные старцы и малолетние отроки спокойно встречали мученическую смерть. Невольно припоминаются при этом мученики Колизея, этого обширнейшего в свете римского амфитеатра, без труда вмещавшего в себе сто тысяч зрителей и удивляющего и теперь своими развалинами путешественников. Сюда собирались все сословия и во главе сам римский император, чтобы полюбоваться страданиями христиан; здесь из подземных ходов этого чудовищного здания выпускали голодных диких зверей для растерзания ненавистных римскому правительству христиан; сюда выдвигались машины подземные, которые могли терзать человека самым ужасным образом; здесь, кажется, собрано было все, что только ум человеческий и адская темная сила могли придумать, чтобы поколебать веру в Распятого и возбудить страх смерти. Но смотрите, с каким нетерпением, как бы на некоторое торжество, идут сюда святые. С какой необыкновенной радостью стремится, например, сюда убеленный сединами старец святитель Игнатий Богоносец! «О, если бы не лишиться мне, — пишет он между прочим в одном послании, — приготовленных для меня зверей (в Колизее)! Молюсь, чтобы они с жадностью бросились на меня. Я заманю их, чтобы они тотчас же пожрали меня, а не так, как они некоторых побоялись и не тронули. Если добровольно не захотят, я их принужу… Ни видимое, ни невидимое, ничто не удержит меня прийти к Иисусу Христу… Лучше мне умереть за Иисуса Христа, нежели царствовать над всей землей. Его ищу, за нас умершего, Его желаю, за нас воскресшего». Прочтите жизнеописания и других мучеников Колизея, например Евстафия Плакиды, епископа Елевферия, Хрисанфа и Дарии и др., прочтите любое сказание о каком- либо мученике, пострадавшем за веру в Иисуса, и вы ясно увидите, как смело и спокойно он идет навстречу мучительной смерти.

Но то были святые, скажут. Им не было причины ужасаться смерти, потому что за дверьми гроба им за святую жизнь готовились венцы нетленные, блаженство вечное. А мы люди грешные, за нами тяжкие грехи, нам предстоит вечное мучение в аду. Как же не страшиться нам смерти? Как же не трепетать перед ней!

Правда, в Царство Небесное не войдет никакая нечистота, никакая скверна, никакой грех; наслаждаться блаженством будут только праведники. Но кто были сами праведники? Люди с такой же плотью и кровью, с такими же наклонностями, какие и мы имеем. Они были нам подобострастны. Но они постепенно отвыкали от дурных наклонностей, оставляли дурные привычки, сердечно каялись в них и таким образом при помощи Божией постепенно совершенствовались в нравственной жизни и удостаивались Царства Небесного. Царь Манассия забыл истинного Бога, кланялся идолам; царь Давид убил благочестивого мужа, чтобы завладеть его женой. Самые первые апостолы были со слабостями, как прочие. Апостол Петр отрекался от Христа; Павел гнал Церковь Божию; однако каких высоких степеней духовного совершенства достигли они! Аще речем, яко греха не имамы, себе прельщаем и истины несть в нас (1 Ин. 1, 8), говорит Иоанн. Безгрешен один Бог. Прочтите сказания о подвижниках Христовой веры, как некоторые из них глубоко падали в нравственной жизни, например преподобная Мария Египетская, египетская жена Таисия; есть даже такие святые, которые сначала проводили истинно христианскую жизнь и даже стояли на высокой степени нравственного совершенства и потом низверглись грехами до ада; таковы Мария, племянница преподобного Аврамия затворника, преподобный Иаков постник, Феофил, эконом соборной церкви в одном киликийском городе и другие (см. Четьи-Минеи). Говорим о глубоком падении этих святых не для того, чтобы их жизнью оправдывать свою греховную жизнь или бросить некоторое пятно на них: они теперь чисты перед Богом, ибо сколь глубоко было их падение, столь высока, если не больше, была их жизнь после сердечного раскаяния в грехах. Но упоминаем об их жизни для того, чтобы видеть ту для нас утешительную истину, что как бы глубоко ни пал человек грехами своими, он всегда получит прощение от Бога, всегда Бог его помилует, если только чистосердечно он кается в грехах.

Ты грешен? Но не для того ли и сошел на землю Сын Божий и скрыл вечную славу Свою в уничиженном образе раба, чтобы взыскать и спасти погибшее (Лк. 19,10), чтобы призвать грешников на покаяние? Всмотритесь пристально в земную жизнь Иисуса Христа, и вы увидите, что все Его действия и слова, вся Его жизнь одушевлена любовью к нам, грешным, и эта любовь к нам так широка и всеобъемлюща, что апостол Самого Бога называет любовью: Бог любы есть (1 Ин. 4,8). В каких ясных и поразительных образах представляется нам в Евангелии любовь Божия к грешным! Вот беззаконный сын расточает имение родителя на стране далекой, делается нищим, решается идти с покаянием к отцу, и отец уже с распростертыми объятиями встречает его; при виде кровного чада любовь родительского сердца берет перевес над всеми другими чувствами, нет и помину о непослушании сына, о промотанном имении, отец не знает, чем выразить любовь к раскаявшемуся (см. Лк. 15,12-32). Вот пастырь оставляет девяносто девять овец, чтобы обрести одну заблудшую овцу; нашедши ее, возлагает на свои плечи и несет в стадо (см. Лк. 15, 4-7). Для одной потерянной драхмы зажигается свеча, тщательно метется комната, чтобы найти потерянное (см. Лк. 15, 8-10). Царь на брачный пир зовет нищих и увечных (см. Мф. 22, 1-14; Лк. 14, 16-24). Хозяин виноградника дает по динарию и тем, которые пришли работать в виноградник его не только в первый, но и в единонадесятый час (см. Мф. 20, 9). Сердце Спасителя было особенно сострадательно к страждущим и к величайшим грешникам (см. Мф. 8, 3; 9, 22; 11, 28; 14, 14; Лк. 7, 48; Ин. 8, 3-11). Он совершал дела человеколюбия: слепые прозирали, хромые ходили, прокаженные очищались, глухие слышали, мертвые воскресали (см. Мф. 11, 5). Кающиеся мытари, презираемые народом за корыстолюбие, были у Него в милости, и Он вечерял вместе с ними; кающиеся блудницы получали из уст Его прощение. Отвратится ли после этого любвеобильный Иисус от тебя, кающийся грешник? Никогда. Ибо в таком случае Он противоречил бы Сам Себе. Но взойдите мысленно на Голгофу и посмотрите на этого Божественного Страдальца — Иисуса, молящегося Отцу Своему за тех, кои похитили у Него честь и свободу, самые священные блага в жизни (см. Лк. 23, 34). Может ли эта всемирная жертва правосудию Божию, пылающая в чистом пламени любви даже к врагам своим, может ли эта жертва не быть жертвой и за твои грехи? Спаситель Сам теперь стал ходатаем перед Отцом Небесным за кающихся грешников, явившись перед Ним, как очищение о гресех всего мира (1 Ин. 2, 2). С тех пор как Он распят на кресте, Кровь Его очищает нас от всякого греха (1 Ин. 1, 7). «Человеколюбив Бог, — говорит святитель Кирилл, архиепископ Иерусалимский, — и человеколюбив неограниченно. Не говори же ты: я блудодействовал, прелюбодействовал, ужасные творил грехи, и притом не однажды, но многократно. Ужели простит Он? Ужели предаст их забвению? Слушай, что говорит псалмопевец: коль многое множество благости Твоея, Господи (Пс. 30, 20); все в совокупности грехи твои не побеждают великости милосердия Божественного» (Огласительное слово 2 о покаянии). Прекрасно размышляет святитель Иоанн Златоуст о милосердии Божием к кающемуся грешнику. Покаяние, — говорит он, — отверзает человеку небо, вводит в рай, побеждает диавола. Грешен ты? Не отчаивайся. Каждый день согрешаешь, и каждый день приноси покаяние. С обветшалыми домами мы поступаем так, что, когда в них есть гниль, мы гнилые части вынимаем и застраиваем новыми и никогда не перестаем пещися о поддержании оных. То же должны мы делать и в рассуждении себя самих. Ты сегодня обветшал от греха? Обнови себя покаянием. Можно ли, скажешь ты, кающемуся спастись? Совершенно можно. Я всю жизнь провел в грехе, и если покаюсь, буду ли спасен? Всеконечно. Откуда это видно? От человеколюбия Господа твоего. Разве я на твое покаяние надеюсь? Разве твое покаяние сильно уничтожит твои пороки? Если бы одно твое покаяние было, ты по справедливости должен бы трепетать; но с покаянием соединяется милосердие Божие, а милосердию Божию нет меры, и словом не можно истолковать всю благость Его. Имеет меру твоя злоба, а врачевство против нее не имеет меры; злоба твоя, какова бы ни была она, есть злоба человеческая, а Божие милосердие неизреченно. Надейся же, что оно превысит злобу твою. Представь себе искру, падшую в море. Может ли она остаться цела или оттуда снова появиться? Что искра в отношении к морю, то же и порок в отношении к человеколюбию Божию, да еще и не то же, а гораздо менее: море хотя и велико, но имеет пределы, а человеколюбие Божие беспредельно. Это говорю я не для того, чтобы сделать вас нерадивыми, но чтобы возбудить в вас живейшее усердие к покаянию».

Уверенная в этой бесконечной любви Божией, готовой всегда избавить от бедствий сего мира, помиловать и ввести кающегося грешника в вечный блаженный покой, Святая Церковь, как вообще в своих молитвах и песнопениях, так в особенности при обряде погребения, является для боящегося смерти великою утешительницею. Здесь в молитвах и песнопениях она и сочувствует скорби, произведенной явлением смерти, и в то же время рассеивает и ослабляет эту скорбь. «Плачу и рыдаю, — вещает она, вполне сочувствуя скорби окружающих гроб, — плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижу во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту безобразну, бесславну, не имущую вида». Потом как бы с недоумением вопрошает: «О чудесе! Что сие еже о нас бысть таинство? Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти?» И как уполномоченная от Самого Бога открыть нам тайну Его, сама же отвечает утешительною истиною: «Воистину Бога повелением, якоже писано есть, подающаго преставлынемуся упокоение». Итак, смерть, по словам церковной песни, есть успокоение — успокоение в том смысле, что она полагает конец скорбям и страданиям, неразлучным с земною жизнью, и начало новой блаженной жизни. А как успокоительны самые обычаи и обряды Православной Церкви, совершаемые при погребении! Тело умершего омывается и одевается в чистые одежды. И это значит, что сей путник идет в страну нетленную и бессмертную. Как христианин, находящийся под покровом Христовым, умерший покрывается священным покровом. Как воин Христов, в борьбе с искушениями сего мира одержавший победу при помощи Божией и ходатайстве святых, он украшается на челе своем вендом с изображением Спасителя, Божией Матери и Иоанна Предтечи, венцом, который вместе с тем есть и символ того венца правды, который готовится за гробом каждому подвижнику Христову. Путь, по которому несут умершего в церковь, устилается ветками зеленеющего растения — это знак, что смерть ведет к жизни никогда не увядающей. В руки умершего дается разрешительная молитва, и это значит, что он отходит от нас прощенный от всех своих грехов.

Душеполезные чтения

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *